Ольга Лаврова, Александр Лавров. "Букет" на приеме



- Давненько мы не дежурили втроем, - говорит Пал Палыч, откладывая газету.
- Если мне не изменяет память, ровно два с половиной месяца, - доносится с дивана, где расположился Томин.
- Тебе никогда не изменяет память, Шурик.
- И чувство юмора, Зинуля, чувство юмора!
- Ну, сегодня с десяти утра ты пытался шутить всего раза три, не больше.
- Да и то неудачно, - лениво подковыривает Знаменский. - Мы улыбались только из вежливости.
- Большое мерси, я вам это припомню... Может, ты наконец бросишь считать свои петли?
- Тогда я собьюсь с узора!
- Кошмарная перспектива!.. Паша, ты бы поверил, что она увлекается такой ерундой?
- С трудом.
- Почему ерундой?
- Потому что ты, Зинаида, интеллектуальная женщина...
- Шурик, надоедает быть интеллектуальной. Хочется иногда побыть просто женщиной.
- И что себе вяжет "просто женщина"? - интересуется Пал Палыч.
- Шапочку.
- Шапочку... - Томин морщится. - Как трогательно!
Из динамика раздается каркающий голос:
- Дежурная группа: эксперт Кибрит, инспектор Томин, следо­ватель Знаменский - на выезд. Разбойное нападение на кварти­ру. Отравление потерпевших газом. Сыромятническая, 34...
- В моем доме? - ахает Томин.
- ...подъезд второй, квартира шестнадцать.
- Невероятно... Это же Петуховы! Чета пенсионеров, их квар­тира под нами... - удивляется Томин, вместе со всеми быстро собираясь. - Они еще все требовали, чтобы я ходил в мягких тапочках!

* * *

В прихожей двухкомнатной квартиры Петуховых теснятся Знаменский, Томин, Кибрит, участковый уполномоченный, по­нятые и фотограф. Отсюда частично виден разгром внутри: распахнутые шкафы, разбросанные по полу вещи, ящики, вынутые из комода. Половик в коридоре сбит комком и сдвинут к стене, на нем валяется шляпа. Некстати громко звучит веселая музыка - включен приемник.
Фотограф щелкает аппаратом, взглянув под ноги, немного ступает вперед и снова щелкает. Кибрит в резиновых перчатках поднимает шляпу, оглядев, кладет на стул. Осторожно разворачивает и осматривает половик. Томин и Знаменский разговаривают с участковым.
- Что сказал врач?
- Врач сказал - надежда есть, товарищ старший инспектор, - участковый старается говорить официально, но то и дело сбивает­ся на бытовой тон. - Потерпевших оглушили ударом по голове, но не сильно. Однако потом они наглотались газу... От всего этого сердечные припадки у обоих.
- Они были в сознании?
- Какое там...
- Расскажите, пожалуйста, по порядку, - просит Знаменский.
- Есть, товарищ майор. От граждан из квартиры пятнадцать поступил сигнал об утечке газа. Аварийная установила, что газ проникает через вентиляционное отверстие в кухне, видимо, из соседней квартиры... этой самой, значит, потому что вытяжной ход у них общий.
- Ясно. Минуточку, - прерывает Томин. - Зина, нельзя ли нам выключить эту музыку?
- Чтобы добраться до приемника, надо отработать вход. По воздуху я порхать не умею.
- Извини. Продолжайте, пожалуйста.
- Когда на звонки и стук в данную квартиру никто не отозвал­ся, а соседка сказала, что Петуховых дома нет, вызвали меня и вскрыли дверь.
- Кто сюда входил?
- Только я, потому как сразу оценил обстановку... Прошел на кухню, перекрыл газ и вызвал "скорую". Ну, а потом, конечно, врач с санитарами. Но я следил, чтобы ни за что не хватались.
Музыка наконец смолкает: "Можете войти!" - разрешает Кибрит. Все направляются к двери первой комнаты, приостанав­ливаются на пороге. Подсвечивая себе специальной лампой, Кибрит разглядывает разбитый цветочный горшок, шкаф.
- Следов слишком много. Боюсь, все хозяйские.
- Типичная картина ограбления без точного наводчика, - констатирует Пал Палыч.
- Да что у них было взять-то? Товарищ инспектор, вот вы как человек здешний...
- Деньги. Сын много лет работает на Севере, высылал им, собирался купить машину, - прихватив носовым платком, Томин поднимает с пола семейную фотографию. - Снялись года два назад, в последний его приезд...
- Ты хорошо его знаешь? - вглядывается Знаменский в фото­графию.
- Одно время родители с ним намаялись... нет, без уголовщи­ны, просто стойко бездельничал. Потом взялся за ум.

* * *

Тот, о ком речь, находится за тысячи километров. В просторной бревенчатой избе в компании троих мужчин рабочего вида Борис Петухов играет в преферанс.
- Кто не рискует, тот шампанского не пьет! - объявляет он, делая ход.
- Под игрока - с симака!
- Без одной.
- Без двух.
- С тобой, Петухов, только в дочки-матери играть, - сердится партнер.
- Ну уж, - ворчит Петухов, сам чувствуя, что сплоховал.
- Где тебя прошлое воскресенье носило?
- А он, братцы, клюкву собирал! Ей-бо! С болота еще и снег путем не сошел, а он целое воскресенье на коленках ползал!
- Ну и что? - ощетинивается Петухов.
- Да на что тебе клюква, чудак человек?
- Он папаше с мамашей отправит!
- Ну и что? Витамины. Пусть кисель варят, вам жалко?
- Клюкву твой папаша и в Москве добудет, тем более - без пяти минут академик.
- Охота при таких родителях за Полярным кругом торчать!

* * *

Осмотр переместился в кухню. Здесь тоже кавардак, следы беспорядочных поисков.
- Вот так лежали потерпевшие. Рядом. - Участковый очерчи­вает пространство над полом.
- Фрамугу открыли вы?
- Да, товарищ майор, необходимо было проветрить. Газ пере­крыл краном на трубе, а плиту оставил как есть, - он указывает на кастрюлю со сбежавшим молоком, горелка под которой открыта до отказа.
Кибрит трогает ладонью кастрюлю.
- Скажите, когда вы вошли, над молоком поднимался пар?
- Н-нет... - отвечает участковый. - Я думаю, молоко давно сбежало и загасило горелку, тут уж было не продохнуть.
Кибрит заглядывает под кастрюлю - на конфорку, снова прик­ладывает руку к кастрюле.
- Совсем холодная... Томин, мне нужна от нее крышка.
- Момент! - Он осматривает кухню, ни к чему не прикасаясь. - Вот она! Дать? - Отведя занавеску, показывает крышку на подоконнике.
- Нет-нет, сама! - Кибрит осторожно берет крышку за края, поворачивает к свету. - Ею пользовались... изнутри энергично осаживались пары.
- И на подоконнике влажный круг. - Томин наклоняется.
- Пал Палыч! Взгляни, под другой конфоркой тоже шлепки молочной пены.
- Да. - Оборачивается к понятым. - Для протокола важно, чтобы вы себе уяснили: кран, потеки на кастрюле, на конфорке подгоревшее молоко...
- Мы все запомнили, не беспокойтесь!
- Тогда можете пока побыть в коридоре. Ну? - спрашивает у Кибрит, когда понятые выходят.
- По-моему, дело было так. Молоко побежало, кто-то из Петуховых поскорей сдвинул его на свободную конфорку. Здесь оно успело немного перелиться через край. Горелку, конечно, выклю­чили, кастрюлю накрыли крышкой.
- А потом тот, кому это понадобилось, поставил ее на старое место и отвернул газ?
Участковый чешет в затылке.
- Получается, преступник использовал маскировку? Что без мокрухи? Дескать, горелку залило, а я ни при чем?
- Предусмотрительный гражданин, - вступает Томин. - Для правдоподобия даже крышку опять снял. Под крышкой ведь молоко не кипятят.
- Но ни одна хозяйка не положит ее на пыльное окно вот так, изнанкой вниз. И не запустит огонь на всю катушку.
- И все это в моем доме! - крутит головой Томин. - Обойду соседей.
Кибрит опыляет порошком ручки кастрюли, затем крышку и всматривается
- Пал Палыч, вообще никаких отпечатков! Стерты.

* * *

В этом доме Томин живет со школьных лет, хотя мать упорно называет его родиной Киев, где он провел детство. Естественно, все тут так или иначе знакомы и, тычась из квартиры в квартиру, представляться Томину не надо.
- На этих днях к Петуховым не ходили посторонние? - спра­шивает он соседа по лестничной площадке. - Может быть, с телефонной станции или там мышей морить?
- Не замечал, Александр Николаевич... Я их утром видел. Спускаюсь за почтой, а они навстречу, и оба такие оживленные. Вот жизнь!..
- Петуховы? - переспрашивает женщина ниже этажом. - Старенькие неразлучники?
- Вы не слыхали у них шума?
- Мы минут десять как вошли... А что такое?
- Извините, рассказывать некогда.
- Александр Николаевич, погодите! Объясните же!..
Набегавшись впустую по лестнице, Томин заглядывает и в собственную квартиру.
- Ой, Сашко! - восклицает мать. - У нас тут ужас что, ты не представляешь!
- Представляю, мама, я уже полтора часа в доме. Дай чего-нибудь попить.
- Молока?
- С молоком гадкие ассоциации. Компота не осталось?.. Вот спасибо. Скажи, часов около трех-четырех снизу не доносились какие-нибудь необычные звуки?
- Теперь мне мерещится все на свете: и грохот, и стоны. Но я сама так грохотала сковородками...
- В честь чего?
- Да получила письмо из Киева... неважно. Что Петуховы?
- Пока гадательно. У них есть родня?
- Анну Ивановну иногда навещала сестра. Она живет где-то недалеко, в Дубровках. Зовут, кажется... да, Надежда Ивановна.
- Фамилии, случаем, не знаешь?
- Нет. Единственно знаю, что замужем не была.
- И то шерсти клок. Пошел, пока.
- Когда вернешься-то?
- Забегу утром поспать часа два.
В квартире Петуховых работа продолжается: осмотр места происшествия - мероприятие многочасовое. Томин разговаривает по телефону с отделом:
- От слова "петух", Петухова. Записал? Выясни девичью фамилию. Под той же фамилией в Дубровках проживает ее сестра, Надежда Ивановна. Надо ее разыскать. Все. - Он кладет трубку и спрашивает Кибрит, которая присела на минутку отдохнуть:
- Что, Зинаида, никаких концов?
- Во всяком случае, действовали не в одиночку, - слишком трудоемкое дело устроить такой разгром...
- Похоже, тетя Катя вернулась.
Тетя Катя, очень пожилая и тучная, живет дверь в дверь с Петуховыми. Пыхтя и отдуваясь после подъема по лестнице, она раздевает двоих внуков, приведенных из детсада. Томин начинает помогать.
- Тетя Катя, это вы сказали участковому, что Петуховых нет дома?
- Я, милок, я.
- Почему?
- Да собирались они куда-то. Не зазря же машину вызывали?
- Что за машину?
- Ну, стало быть, подтирала я в прихожей пол. Слышу, по лестнице кто-то топает... мужицким шагом. У Петуховой двери стал. А у их радио играет. Видать, он позвонился, да те не услыха­ли. Тогда стукнул три раза. И спрашивает здоровенным таким голосом: "Такси заказывали?.. А чего же, говорит, не выходите? Выходите скорей, мне стоять некогда!"
- А кто из квартиры ответил?
- Не знаю, Сашенька... Мне бы, дура, прислушаться, да город, всякое любопытство отшибает. Ну ты подумай: рядом людей чуть не убили, а мне даже рассказать нечего!

* * *

Эта единственная ниточка, потянувшаяся с места преступле­ния, привела Томина в Центральную диспетчерскую такси.
Длинный зал заставлен столами вдоль одной стены. На столах - телефонные аппараты; при вызове на них зажигаются сигнальные лампочки. Большой стенд с подробной схемой города сплошь улеплен кармашками, куда складываются бланки заказов в зависимости от места и времени вызова. Чуть на отшибе - место старшей по смене. В глубине, за барьером, отдельное помещение с застекленными кабинками для работы радиогруппы. Позывные диспетчерской - "Букет".
Специфический, никакому иному учреждению не свойствен­ный звуковой фон складывается из непрерывных переговоров с клиентами и шоферами. Если вслушаться в этот четко организованный гомон, то в нем ощущается напряженное дыхание огром­ного города...
Томин, слегка оглушенный, беседует со старшей - деловитой и неторопливой женщиной средних лет.
- Заказ на фамилию "Петухов" я нашла, - улыбается она. - Принят накануне. Выполнил его шофер машины 12-20.
- Очень интересно, как выполнил.
- Шофер на хорошем счету, жалоб не поступало...
- Обязан срочно с ним переговорить, Галина Сергеевна.
- Пожалуйста, машина с радиотелефоном.
- Мой разговор не для эфира.
Старшая перестает улыбаться.
- Придется снимать с линии? Что-то случилось?
- Придется снимать...
...Томин успел встретиться с шофером и вернуться, а Знаменс­кий все еще пишет протокол, и в коридоре подремывают сморив­шиеся понятые...

* * *

Назавтра шофера допрашивает уже Пал Палыч. Показания приходится, что называется, тянуть клещами: этот человек, резкий и замкнутый, решительно не расположен к душевным излияниям.
- Вы всегда так разговариваете, Кирпичов?
- Я не девушка, и мы с вами не танго танцуем. Чего ради улыбаться?
- А чего ради огрызаться?
- Вчера план сорвали, сегодня выходной кошке под хвост. И еще любезничай...
- Ладно, без любезностей проживаем. А как насчет откровен­ности?
- Да я же все рассказал! Вчера еще! Этому вашему...
- Старшему инспектору Томину.
- Пусть инспектору. А теперь обратно по новой?
- Обратно.
- Ладно. Подал машину, сели пассажиры, отвез, куда сказали, поехал по следующему адресу.
- Сколько было пассажиров?
- Двое.
- Женщины, мужчины?
- Ну мужчины!
- Молодые, старые?
- Средние.
- Багажник не открывали?
- Не было у них вещей.
- Совсем с пустыми руками?
- Какая-то ерундовая корзиночка и шампанское в газете.
- Раз в газете, почему думаете, что шампанское?
- Не видно, что ли?
- Где высадили?
- Где-то у метро...
Пауза. Знаменский задумчиво смотрит на шофера.
- Давайте попробуем сначала, - говорит он.
- Опять сначала?!
- Обязательно. Итак, вы подъехали к дому и остановились. Пассажиры вышли к вам сразу?
- Сразу выходить сознательности не хватает. Приедешь и торчишь...
- Вы не связывались с Петуховыми через "Букет"?
- До "Букета" не больно докричишься.
- А сами не ходили поторапливать?
- Чего ради переться на пятый этаж?
- Откуда же вам известно, что квартира на пятом этаже?
- Вы меня на пушку не берите? - раздражается Кирпичов после короткой заминки. - А если пассажиры сами помянули про этаж? Допустимо, нет?
- О чем они еще говорили?
- Не прислушивался.
- Странно: запомнили единственную пустячную деталь - пятый этаж.
Кирпичов молчит, и Знаменский внимательно за ним наблю­дает. Некрасивое, но выразительное и осмысленное лицо, боль­шие трудовые руки, непритязательный серый костюм и единст­венная, пожалуй, дань моде во всем облике - длинные волосы.
- Еще разговаривали про какую-то клюкву, - говорит, нако­нец, Кирпичов.
- Вероятно, про развесистую?
- Совершенно точно. Была, мол, клюква обыкновенная, а стала развестистая.
- Нашли место для шуток, Кирпичов! Вы отдаете себе отчет, почему нас интересует рейс к Петуховым?
- Ну... что-то там стряслось...
- Ваш приезд по времени совпал с преступлением в их кварти­ре.
- Ну совпал. И что?.. Я виноват?.. Почему меня таскают?..
- Потому, что вы везли не Петуховых, Кирпичов. Вы везли преступников.
- У них на лбу не написано, кто они есть! Мне сказали фами­лию - я везу.
- Тогда еще раз сначала. Двое мужчин сели в машину и назвали фамилию, на которую сделан заказ. Так?
- Так.
- Диспетчер помнит, что не смогла дозвониться Петуховым и предупредить, что машина выслана. Вы говорите, у них не были. Откуда же те двое могли знать, что Петуховы на четыре пятнад­цать вызвали такси?
Кирпичов, смешавшись, подыскивает ответ:
- Может... может, они у хозяев спросили...
- Хозяева были уже неспособны ответить, Кирпичов.
Тот дрогнул бровями.
- Их... насмерть?..
- Поднимались вы к Петуховым?
- Нет!
- У таксистов прекрасная профессиональная память. И прош­ли всего сутки. Опишите, пожалуйста, внешность ваших пассажи­ров.
- Мое дело следить за проезжей частью, а не пассажирами любоваться.
- Если вам их покажут, узнаете?
- Покажут? - На лице Кирпичова сменяются испуг, радость, недоверие. - Но разве... Разве их нашли? Поймали?.. - Верх берет осторожность. - Нет, не узнаю.

* * *

- Значит, и тебе врет? - спрашивает Томин, когда тройка собирается у Знаменского.
- Врет. И не вполне ясно, почему.
- Но, Павел, когда человек знает - произошло преступление и он не причастен, зачем ложь?
- Врет - значит, имеет причину, - поддерживает Томин. - А в таком деле иметь причину врать... - Звонит телефон, он берет трубку. - Да... Ну молодец, вези скорей! Что?.. Ладно, пусть покормит рыбок... Сестру Петуховой тебе доставят минут через сорок, - говорит он Знаменскому. - Она старая дева и держит три аквариума. Зинаида, что практически дал осмотр?
- Очень мало.
- Крушили все подряд - и никаких следов?
- Да, вот и так бывает.
- Ну, а замок?
- Хороший замок. Даже со специальным инструментом пово­зишься, пока вскроешь. И в механизме ни малейших царапин. Дверь открыли сами Петуховы. А если кто-то снаружи, то идеаль­но подходящим ключом.
- Ваше счастье, что в этом деле есть хоть один правдивый и немного соображающий свидетель. Некто Томин. Так вот что я вам скажу. Петуховы никогда не впустили бы незнакомого чело­века. Звонят однажды: "К нам ломится подозрительный мужчи­на!" Спускаюсь. На площадке топчется новый водопроводчик из ЖЭКа. Немного под мухой, но вполне культурно объясняет, что явился по собственному их вызову - чинить кран. Или: дня два назад я занес их любимый журнал "Здоровье" - по ошибке сунули к нам в ящик. Слышу из-за двери: "Ах, Шурик, громадное спасибо!" Но, прежде чем открыть, накинули цепочку - убедиться, что действительно я. Понимаете, у них это железный рефлекс. Так что надо искать среди знакомых, и притом тех, кто знал про деньги.
- Извини, перебью, - постукивает карандашом Знаменский. - Вот квитанция прачечной. Я туда звонил. Белье брали на дому и домой же привозили. Как ты просунешь узел в щелку, не сняв цепочки? То же самое с переводами от сына. Чтобы получить деньги, надо предъявить паспорт, расписаться.
- У Петуховых примитивно стащили ключ из кармана, - предполагает Кибрит.
- У-у, какая поднялась бы паника! И меня непременно призва­ли бы для консультации: что надежней - сменить замок или врезать два дополнительных. Нет уж, тут вы со мной не спорьте. - Томин достает исписанный лист. - Вот тебе, Паша, список их близких, соседей и прочее. Судимых, увы, нет. А эта пригласитель­ная открытка выпала из кармана Петухова в больнице.
- Вон они куда собирались! Банкет по случаю семидесятиле­тия друга и бывшего сослуживца... Бутылка шампанского?.. - вспоминает Знаменский. - Гм...
Томин кружит по кабинету.
- Как вы думаете, о чем Петухов говорил в бреду ночь напро­лет? О салате и огурцах! Что сильная засуха, и надо их ехать поливать. Просто терпения нет: мы тычемся в потемках, а старич­ки лежат помалкивают и все знают... Попытаюсь еще раз прор­ваться в больницу.
И Томин прорвался-таки к Петуховой, состояние которой полегче, чем у мужа.
Иссиня-бледная, с перебинтованной головой лежит она на больничной койке.
- Анна Ивановна!.. Анна Ивановна, вы меня не узнаете?.. Я из квартиры наверху, Томин.
- Здравствуйте, Сашенька, - шепчет Петухова.
- Как самочувствие?
- Все болит...
- Анна Ивановна, одно слово - кто?
- Не видела, Сашенька.
- Но как все случилось?
- Афанасий Ильич пошел отпирать... потом слышу - голоса... Я выглянула из кухни... а он лежит... И дальше не помню...
- Вы кого-нибудь в это время ждали?
- Никого.
- Анна Ивановна, если хоть малейшее подозрение... Нет?
Петухова слабо качает головой.
- А деньги находились в квартире? Где они были спрятаны?
Петухова закрывает глаза.
- Просто так... лежали, - и жалко, по-детски всхлипывает.

* * *

Надежда Ивановна, сестра Петуховой, до появления на Пет­ровке ведать не ведала о несчастье. Не ведала она, как выясни­лось, и о том, что Петуховы скопили за последние два-три года круглую сумму. И теперь, сидя у Знаменского, Надежда Ивановна нет-нет да и утрет слезу. Но показания ее "не деформированы" волнением или обидой. Пал Палыч чувствует, что на объективность этой женщины можно положиться.
- Не понимаю, зачем деньги держали дома? - недоумевает он.
- Психология. В сберегательной книжке только цифры, а если дома, можно и поглядеть и пощупать. Они небось в эти деньги едва верили!.. Символ это для них был, я так представляю.
- Символ обеспеченности?
- Нет. Что Борис наконец в люди вышел. Ведь столько лет никакой надежды...
- А то, что с чужими людьми делились, а родной сестре - ни слова, тоже психология?
- Психология, - вздохнув, подтверждает Надежда Ивановна. - Но это такое - вовсе семейное, тут не к месту.
- Все-таки рассказали бы, если не секрет.
- Да неловко выйдет: сестра в беде, а я ее вроде судить стану... Ну ладно, расскажу, вы только не передавайте. Брат у нас был, Семен. Женился он на вдове, еще и с ребенком. Бабенка, правду сказать, вздорная попалась. Но мальчика я привечала - книжки там разные... когда рубашечку купишь. Родной - не родной, а все племянник. Особенно, как Семен умер. Жалко, знаете. А Петухо­вы совсем наоборот: у нас, говорят, теперь ничего общего, брось мальчишку приваживать, накличешь беды.
- Какая ж от мальчика беда?
- Да правду сказать, непутевый он, Генка... Двадцать два уже, а все к делу определиться не может, мотается из стороны в сторону. Иногда сердце замирает: ну как с пути собьется!
- У Петуховых он бывал?
- Зачем ходить, куда не зовут? Раз в год забежит...
- И вы связываете их скрытность с вашим отношением к племяннику?
- Другого и придумать не могу! Наверно, опасались, что на Генку просить стану. Но разве я бы стала?! Понимая их психоло­гию.
- А Гене сейчас нужны деньги?
- Да вечно ему нужны деньги. То в биллиард проиграется, то вдруг магнитофон в долг купит. Шалая голова.

* * *

Мелькнувшее у Знаменского подозрение тотчас проверено.
- Парня уже месяц нет в Москве, - говорит Томин. - Он отпадает.
- Что ж, отчасти рад. Было бы жаль тетушку: у нее только рыбки да этот Генка.
- Ты себя пожалей. Да и меня не мешает. Спроси, сколько я спал за эти трое суток... Кто у тебя на очереди?
- Те, что помечены крестиком.
Томин просматривает список на столе.
- Крестики-нолики... А что означают галочки?
- Что человек слышал про деньги. Одна галочка - от самих Петуховых, две - из вторых или третьих рук... Мне не ясен принцип, по которому Петуховы откровенничали. Отчего именно с этими людьми?
Томин снова читает список.
- Да случайный набор... может быть, вот что - реванш. Успе­хами Бориса козыряли перед теми, кто в прежние времена его презирал.
- Может быть, если искать логические связи. Если вообще не сработала цепь случайностей.
- Ой, не накличь худший вариант. От цепи случайностей до цепи улик две пары ботинок сносишь...
В дверь кабинета постучали, и на пороге появилась встрево­женная пожилая женщина с повесткой в руке.
- Здравствуйте. Мне к следователю Знаменскому.
- Прошу.
- Загляну попозже, - говорит Томин, выходя.
- Садитесь, пожалуйста. Ваша фамилия?..
- Буркова.
- Я пригласил вас побеседовать по делу бывших ваших соседей - Петуховых.
Соседка не сразу понимает.
- По делу Петуховых?.. Ну тут уж ошибка! Петуховы не такие люди! Какое на них может быть дело, что вы!

* * *

Пока Пал Палыч объясняет, каково "дело Петуховых", Томину приносят новости.
- Кирпичов в прошлом судим по статье восемьдесят девятой, - рассказывает сотрудник угрозыска Данилов. - Приговор я читал, суть следующая. Работал шофером на хладокомбинате, возил мороженое мясо, рыбу и прочее. Ну и сколотилась там компания. Сбывали, что поценней, налево. Когда до них добра­лись, потянули и Кирпичова. Насколько он был причастен, точно не известно. Вины за собой не признавал, в суде держался вызы­вающе. Словом, дали два года...

* * *

- У Петуховых мало кто бывал-то, - вспоминает соседка. - Конечно, я кого-нибудь могла забыть, пятый год, как мы перееха­ли.
- Значит, кроме тех, кого вы назвали...
- Ой, дай тех называть даже совестно! Нельзя и подумать, чтоб они!.. Прямо не верится - недели не прошло, как я Анну Иванов­ну встретила. Давным-давно не видались, а тут нос к носу в магазине... Но, извините, я болтаю, а ваше время, наверно, доро­го.
- Разве вы болтаете? - шутливо возражает Знаменский. - Вы даете показания. Рассказывайте, пожалуйста.
- Что же рассказывать?
- Вот хотя бы как вы встретились в магазине.
- Да?.. Ну встретились, расцеловались, и пошел, конечно, разговор. Пока вместе в кассу стояли, потом к прилавку, все новости успели выложить. В очереди над нами подшучивали: "Взяли две старушки по одной чекушке". Мы ведь где столкну­лись-то? В винном отделе!
- Что же Петухова купила?
- Шампанское. Кому-то на именины. А я водку брала, меня очередь больше одобрила.
- Говорила Петухова о сыне?
- Еще бы! Свет в окне. Курсы какие-то заочно кончил, работа­ет на Севере начальником, не помню чего. Еще хвалила, какой заботливый стал, посылки шлет: то варежки на оленьем меху, то рыбу вяленую, а на днях вот со специальным человеком клюквы корзину отправил.
- Клюквы?
- Да, я тоже удивилась - в такую даль!
- Не помните дословно: "корзину" или "корзиночку" клюк­вы?
- Пожалуй, среднее - "корзинку".
- Среднее... Простите, что перебил.
- Ну еще она как раз про эти несчастные деньги... Борису, дескать, что рубль, что копейка - все готов по ветру пустить, поэтому домой переводит, а мы складываем в заветную шкатулоч­ку. Говорит, как на машину наберем, так он возвратится.
- Кто-нибудь из окружающих мог это слышать?
Примолкнув, соседка осмысливает значение вопроса и пугает­ся:
- Бог ты мой!.. Мне бы ее остановить! Конечно, могли слы­шать!

* * *

Разговаривая с Томиным, Данилов подводит итог:
- По-моему, совпадение подозрительное. Мало того, что сам Кирпичов сидел, еще рецидивист Санатюк рядом.
- Давно освободился?
- Около трех лет. Правда, стар, почти семьдесят. Но такой - до смерти волк. Есть слушок, к нему ходят "советоваться". И подска­жет, у кого брать, и механику обмозгует.
- Спасибо, Костя, за службу! Интересно, что теперь Кирпичов запоет!
На Знаменского, однако, новость не произвела большого впе­чатления.
- Боюсь, Саша, он запоет прежнюю песню. О судимости имел право умолчать - судимость за давностью снята. А то, что в одном дворе живет матерый уголовник... Может, он с ним не здоровает­ся. - Пал Палыч останавливает Томина, который порывается что-то сказать. - Саша, я не зачеркиваю сделанного! Сделано много, сделано быстро. Но прежде чем снова браться за Кирпичова, мне надо больше.
- А конкретно: чего ваша душенька желает, чтобы допросить уже с полным комфортом? - сварливо спрашивает Томин.
- Ну, слушай, не тебя учить!
- А то поучил бы!.. Ладно, очень эта история в печенках сидит! И немудрено, что сидит в печенках, если послушать вечерний разговор Томина с матерью.
- Меня поражает твоя беспечность! Те гуляют на свободе, а он преспокойно собирается в гости!
- У Зинаиды день рождения. Чистая рубашка найдется?
- В шкафу.
- Ты же всегда ворчала, что я слишком много работаю.
- В данном случае - дело другое, Сашко. Это уже вопрос семейной чести! Я боюсь нос за дверь показать: кто-нибудь встре­чается и требует новостей.
- Мама, для меня каждое дело - вопрос чести.
- Ах-ах-ах!.. Воротничок подверни... И Зиночке кланяйся!

* * *

- Мама шлет тебе поклон. - Томин кланяется.
- Спасибо, Шурик, получилось очень грациозно.
Друзья пришли в числе первых гостей...
...А уходят последними.
Ночная улица обдает холодком, но уже отчетливо чувствуется в городе весна.
- Что невесел? Недоволен Зининым мужем? - усмехается Пал Палыч.
- Напротив. Решительно нечего возразить. Умница, спортс­мен, без пяти минут доктор наук, приятные друзья... Вероятно, слегка завидую семейной идиллии.
- Кто велит ходить бобылем?
- Никто. Захочу, будет вагон невест.
- На вагоне не женишься, нужна одна.
- Одной пока нет.
Они приближаются к дому Томина.
- Ладно, Саша, хватит сентиментальностей. Давай решать, что делать дальше. Я думаю...
Тот, глядя вверх, хватает его за руку:
- Стой! У Петуховых свет!
Печати с двери Петуховых сорваны. Знаменский остается на площадке.
Томин тихо входит. Видит на вешалке плащ и кепку, которых здесь прежде не было.
- Кто дома?
В коридоре появляется Борис Петухов.
- А-а, здравствуй, Борис! - и Томин кивает Пал Палычу: можешь топать домой.
- Здравствуйте... Кто это?.. Сашка!
- Что дверь не заперта?
- На что ее запрешь? - Петухов указывает на дыру от выпи­ленного для экспертизы замка. - Как мои старики, не знаешь?
- Мать пошла на поправку, отца, видимо, тоже вытащат. Проникнуть можно? - Томин накидывает цепочку и делает жест внутрь квартиры.
- Валяй... Извини, руку не подаю - в земле.
- А что ты делаешь?
- Да вот цветок сажаю... мамин самый любимый, - смущенно бормочет Борис.
Он проходит с Томиным в комнату и поливает ткнутый в поллитровую банку увядший цветок; вытирает чем попало руки, вздыхает.
- Загнется, наверно. Ну за каким лешим было горшок-то разбивать?! И вообще, глянь, что натворили! Сволочи!
- Видел, Боря. По линии угрозыска дело веду я.
- Вона! Слушай, я только с самолета. Звонил тетке, она и телеграмму бестолковую прислала и теперь несет ахинею, ничего толком не понял.
- Я пока тоже не все понял. Поэтому, Боря, лучше мне спраши­вать - тебе отвечать. Но давай перебазируемся к нам. Мать тебя накормит, посидим-потолкуем. Можешь и переночевать.
- Ладно, - он вытаскивает поллитровку. - Раздавим?
- Нет, уволь, только от стола.
- Тогда смысла нет ходить.
Злясь и вздыхая, он подбирает с пола раскиданные вещи. Томин к нему приглядывается.
Петухов широк в плечах, крепок и кажется румяно-смуглым от "снежного" загара. Но в водянистых серых глазах и голосе угады­вается какая-то душевная слабина. То ли очень уж выбит из колеи случившимся, толи так и остался немного "хлюпиком", несмотря на все свои успехи...
- Скажи, Боря, родители писали регулярно?
- Ну! - утвердительно произносит Петухов.
- В последних письмах не проскальзывали тревожные нотки? Они никого не опасались? Не писали что-нибудь вроде: "Часто захаживает такой-то, передает тебе привет". А?
- А старики-то чего говорят?
- От матери мало чего узнал, к отцу еще не допускают... Денег ты в квартире не нашел?
- И не искал. До того ли мне сейчас, друг милый!
- Ты здорово переменился. Уважаю твои чувства, Боря, но... Какую шкатулочку мать могла называть "заветной"?
- Шкатулка? Одна всего и есть - которую отец подарил. На свадьбу, кажется.
- И в ней лежали?..
- Ерунда всякая. Вот, - поднимает опрокинутую палехскую шкатулку, возле которой рассыпаны вывалившиеся на пол безде­лушки.
- Понимаешь, неясно, нашли деньги или нет.
Борис смотрит на него хмурясь.
- Извини, я слегка не в себе...
- Неясно, говорю, нашли ли те деньги, что ты присылал.
- Да?.. - после паузы растерянно произносит Борис.
- Ну да. Родители рассказывали, что держат их дома. Но где? Почему ты не убедил их положить на сберкнижку?
- А... что они еще рассказывали?
- Почти накопил на машину. Вернешься - купишь.
- Прямо так?.. Так вот и говорили?! Хвастливое старичье! - Он в крайнем волнении.
- Да, накликали. Но - не посетуй на откровенность - сколько они, бывало, и краснели за тебя и челом били в разных инстанци­ях. Ты ведь был ох не подарочек!
- Ну и что?
- Когда-нибудь людям хочется наконец моральной компенса­ции: "Вот каков наш Боря, получше других!"
- Ну и заварилась кашка! Первый сорт!
- Не знаешь, доехала до них твоя клюква?
- Господи, велика разница, доехала - не доехала... Надо ж, про клюкву известно!
- Сколько ее было?
- С полведра примерно. Велел ребятам набрать.
- Как ты ее упаковал? Когда и с кем отправил?
- Насыпал в лукошко, поверху мешковинкой обвязал. Один ханурик от нас увольнялся, с ним и послал. Должен был уж прибыть. Он проездом на юг.
- "Ханурик" какого сорта?
- Да так...
- В доме не нашли ни ягодки, а полведра сразу не съешь.
- Чего ты прицепился с клюквой?
- Грабители вынесли отсюда корзинку. И тоже обвязанную тряпицей.
- Что же, они на клюкву позарились?
- Думаю, не тот ли вынес, кто и внес? Чтобы следа не остав­лять.
- Он?!.. - Борис садится посреди комнаты на стул.
- Обрисуй, что за личность, прикинем.
- В Хабарове и обрисовывать нечего. Одно слово - алкаш. Неужели...
Его прерывает робкий звонок в дверь.
- На всякий случай, меня нет, - говорит Томин и встает в передней за вешалку.
- Кто там? - слегка оробев, окликает Борис.
С лестницы доносится невнятно: "Откройте, не бойтеся!"... Борис удивленно прислушивается, протягивает руку, но в послед­ний момент, засомневавшись, не скидывает цепочку, а лишь приотворяет дверь. Теперь голос звучит отчетливее: "Прощения просим, что поздновато, заплутал малость в Москве... От Бориса Афанасьевича я". Петухов распахивает дверь. На пороге хмель­ной низкорослый мужичонка с лукошком в обнимку.
Томин выступает из-за вешалки.
- Свят-свят-свят!.. Кудай-то я прибыл - туда или обратно? - хихикает гость, таращась на Петухова.
- Туда, туда, входи.
- Нет, Борис Афанасьич! Ить я поехал, а вы осталися. Я кому же клюкву-то вез?..
Борис оборачивается к Томину.
- Познакомься с товарищем Хабаровым, - язвительно кри­вит он губы. - Больше у тебя никого на подозрении нет?

* * *

Выбыл из подозреваемых племянник Гена, выбыл и Хабаров. Корзинка оказалась в руках преступников просто "паролем": знали, на что сослаться, чтобы пустили в квартиру. А их осведомленность... Если Петухова откровенничала в магазине, то могла и еще в десяти местах. Не угадаешь, где кто слышал.
- Снимаем с повестки дня? - спрашивает Томин, беря со стола Знаменского пустое лукошко из-под клюквы.
- Увы.
- Кое-что, Паша, забрезжило с другой стороны. У этого Санатюка, судимого за убийство и квартирные кражи...
- И живущего рядом с Кирпичовым... Помню.
- У него племянница работает в почтовом отделении и зани­мается денежными переводами - обрати внимание. А отделение, еще раз обрати внимание, обслуживает, в частности, наш дом. Факт, по-моему, достаточно увесистый.
Крутанув лукошко, Томин запускает его волчком и торжеству­юще косится на Пал Палыча. Любит он нежданные эффекты.
Но Знаменский, хотя слушает и внимательно, не спешит лико­вать.
- Тебе, Паша, все мало? Тогда добавлю, что эту Варю Санатюк неоднократно встречали под ручку с Кирпичовым!

* * *

В больничной палате несколько коек. На одной из них - Петухова. Возле нее сидит Борис.
- Ты сейчас, главное, не волнуйся, тогда через недельку и встанешь. И я вот приехал, и папе лучше. Поживете еще... А про деньги эти, которые в шкатулке лежали...
Петухова порывается что-то сказать, но Борис косится на со­седние койки - слушают ли посторонние - и останавливает мать:
- Тсс! Молчи! Тебе велено поменьше говорить, вот и помалки­вай! Про деньги забудь! Жалко, конечно, да что поделаешь. Я и папе сказал: были, сплыли, и наплевать. Новые наживем, здо­ровье дороже. Поняла? - заглядывает он ей в глаза. - Поняла ты меня?
- Поняла, сынок... - шепчет Петухова. - Спасибо, что не сердишься...
- Молчи, молчи! Наговоришься еще вдосталь, когда допраши­вать будут. Этот Сашка Томин, как я представляю, талантов небольших, но для соседей готов расстараться. Вдруг и поймает наших злодеев. У-у, мне бы их в руки!

* * *

"Небольших талантов" Томин находится в это время у началь­ника районного узла связи.
- Лучше об этой проверке не знать никому, - говорит он. - Дело не только в тайне следствия, но и в репутации людей.
- Но какие от меня требуются шаги? - осторожно интересует­ся начальник.
- Вот санкция прокурора на изъятие всех документов, относя­щихся к почтовым денежным переводам на фамилию Петуховых. Мне необходимы даты, суммы переводов и через чьи руки каждый из них проходил.
- Мм... трудоемко... Текущую работу тоже не бросишь.
- Если мы ограничимся последним годом, то?..
- Дня два-три.
- Надеюсь на вас. Тут мой телефон. Не будет меня, звоните по другому номеру - следователю Знаменскому. И еще просьба. Подскажите, кто может беспристрастно охарактеризовать одну из ваших сотрудниц - Варвару Владимировну Санатюк?

* * *

В квартире Петуховых на полную мощность включен прием­ник: на лестнице ниже этажом ожидает группа мужчин.
Знаменский дает последние указания тете Кате, соседке Пету­ховых.
- Встаньте, пожалуйста на то же самое место.
Тетя Катя переступает к порогу.
- Тут вот. Только тряпка у меня в руках была, и музыка веселей играла.
- Тряпка - не обязательно. Сейчас несколько человек по очереди поднимутся и произнесут у двери Петуховых фразу, кото­рая вам запомнилась. Если чей-то голос узнаете, скажите.
- Еще б не сказать!
- Начинаем! - командует Знаменский на лестницу и плотно прикрывает дверь. - Теперь тихо...
Слышно, как по ступеням шагает кто-то, потом близко стучит в дверь и говорит после паузы: "Такси заказывали?.. А чего же не выходите? Выходите скорей, мне стоять некогда!" Тетя Катя не подает знака. Процедура повторяется со вторым голосом. Когда раздаются шаги третьего участника опознания, женщина насто­раживается и напряженно дослушивает фразу до конца.
- Этот! - торжествующе заявляет она. - И хрип его и повад­ка!
- Спасибо. Вольно!
Музыка смолкает. Знаменский выходит на лестницу и пригла­шает всех поближе.
- Прошу мужчину, участвовавшего в опознании третьим, назвать себя.
- Ну я, - нехотя откликается Кирпичов.
- Ваша фамилия?
- Будто забыли.
- Должны слышать все присутствующие.
- Ну Кирпичов.
- Признаете ли вы правильность опознания?
- Ничего я не признаю.
Тучная тетя Катя наливается краской.
- Он еще и отказывается! Бесстыжие твои глаза! Небось заодно с теми!
- Отцепись, бабка.
- Ой, взляд-то какой у него нехороший! На все способный! - обращается тетя Катя к Знаменскому.

* * *

После опознания Кирпичова Пал Палыч привозит его на Петровку.
- Ну, Кирпичов, всю дорогу мы молчали. Что надумали?
- Да ничего особенного. Считаете, много вы доказали?
- По крайней мере одно: к двери Петуховых вы все-таки подходили и разговаривали с теми, кто был внутри. Хотя прош­лый раз категорически отрицали это. Почему?
- Потому, чтоб не привязывались вы, не впутывали меня в историю!
- Человека трудно запутать, если сам не путает.
- Ну да! Старуха только голос услышала и - готово дело! - произвела в грабители.
- Угу. Вы ей не понравились.
- Может, вам понравился?
- Не очень. Но я не уверен, что вы на все способны.
- А все-таки допускаете. Ну что я такого сделал? Поднялся на пятый этаж. И уже замаран!
- Тем, что старались это скрыть. И продолжаете скрывать многое другое.
- На вашем стуле сидя, пора бы привыкнуть, что люди врут, - замечает Кирпичов.
- Привыкнуть трудно, да и нельзя. Начнет казаться, что все врут. Как тогда добывать правду?
Кирпичов вызывающе усмехается.
- Думать надо!
- По дороге сюда я как раз думал.
- И что надумали?
- Довольно любопытную, знаете, штуку. Не в том ли корень вашего вранья, что тех двоих вы высадили у собственного дома?
Некоторое время Кирпичов молчит, пытаясь подавить панику, затем говорит с трудом:
- Что за ерунда... еще скажите - повел к себе чай пить... Надо же выдумать!..
- Я не выдумывал, Кирпичов. Я думал. Анализировал, сопос­тавлял. И ясно вижу, что не ошибся.
- Откуда ж оно ясно?
- Из вашей реакции. В протоколе, конечно, нельзя написать: "Свидетель побледнел и задрожал всем телом". Но картина была примерно такая.
- Когда врасплох такую глупость... поневоле челюсть отвис­нет... С чего вы вообще взяли?
- Могу вкратце изложить ход мысли. Желаете?
- Отчего ж... интересно.
- Так вот. Кирпичов, думал я, изо всех сил открещивается от двух своих пассажиров, опасаясь угодить в историю. Но он должен понимать, что никто его не обвинит, если случайные пассажиры оказались преступниками. Значит, есть некое обстоятельство, которое позволяет заподозрить связь между ним и грабителями. Это обстоятельство он и хочет утаить!.. Тогда я принялся переби­рать в уме первый с ним разговор. Пока мы торчали у светофора на Сретенке, отчетливо вспомнился момент, когда "заискрило". На вопрос, где пассажиры сошли, Кирпичов ответил чуть поспеш­ней и внутренне весь напрягся. Видно, тут и была главная ложь.
- Да почему непременно ложь?!
- Видите ли, он утверждал, что высадил своих нехороших клиентов у метро. Глупо, проехав полгорода на такси, высажи­ваться у метро.
- Заметали следы.
- Нет, полагаю, такси их прельстило как возможность быстро добраться до определенного места.
- И "определенное место" - мой дом? Железная логика!
- Я еще не сделал такого вывода. Кроме лжи был страх. Кирпичов крепко боится, думал я. Но кого? Меня?
- Чего вас бояться? Не воображайте...
- Верно. Когда меня боятся, это неприятно, и я сразу чувствую. Значит, кого-то другого. Кого? Тех пассажиров? Что ж, Кирпичов в прошлом судим, глаз...
- Раскопали!
- Я судимостью не попрекаю, но учитываю - как жизненный опыт. Так вот, глаз на уголовников должен иметь, к тому ж они наверняка были возбуждены, говорили о чем-то. Словом, Кирпи­чов вполне мог их раскусить, понять, что они прямиком "с дела", и струхнуть.
- Струхнешь! Под носом на щитке и номер машины и фами­лия. Только ленивый не запомнит.
- Да, но тот Кирпичов, о котором я толкую, не робкого десят­ка. В январе у него хулиганы отказались платить, угрожали расп­равой, а он ухитрился всех троих доставить в милицию. И плевал, что они запомнили фамилию... Конечно, возможен особый вари­ант: Кирпичов нарвался на тех, с которыми отбывал срок. Допус­тим, ему грозили. Допустим, Кирпичов помнит их как типов жестоких, злобных. И отсюда - страх.
- Вы прямо диссертацию выдаете: "Что такое страх и с чем его едят", - нервничает Кирпичов.
- Уж что на моем стуле сидя вырабатывается, так это чутье на ложь и страх. Я могу точно сказать, что страх Кирпичова - сегодняшний. А сегодня те двое ему не опасны. Они узнают, кто навел на их след, уже когда попадутся, то есть будут под замком. А потом, через долгие годы, вновь обретенную свободу, сами знаете, редко тратят на "священную месть"... Итак, выводы: Кирпичов боится сейчас, сию минуту. Боится не меня и не их. Ему жизненно важно скрыть конечную точку маршрута. Чем все увязать и объ­яснить? Одной фамилией: Санатюк. Если Кирпичов узнал, что шеф грабителей Санатюк, - это для него реальная, ежедневная угроза. Санатюк разом поставил все на место, и я увидел круг, в котором мечется Кирпичов, отбиваясь от моих вопросов.
Повисает долгая пауза.
- Коли у вас так ловко устроены мозги, что вы можете все вообразить за другого человека, тогда вы должны понять... этого Кирпичова.
- И оправдать вранье?
- Интересы службы не дозволяют?
- И службы и самого Кирпичова.
- Да?
- Да! С точки зрения юридической вы сейчас на грани соучас­тия. Продолжая запираться, подготовите себе до того неблаго­видную роль на суде, что...
- Доброе у вас сердце, гражданин майор!
- А доброе сердце - это стыдно? Или смешно?
- Н-нет. Извините, гражданин майор... Но вы говорите "на суде". Одного-то меня судить не будут, а тех еще...
- Полагаете, их не задержат без ваших показаний? Уж как-нибудь Петровка без Кирпичова не пропадет, будьте спокой­ны! Загляните чуть-чуть вперед. Мы начнем беспокоить Санатюка, а вы? Приметесь его убеждать, что, дескать, не по вашей вине? Каким манером? Попросите у меня справку: "Удостове­ряю, что гражданин Кирпичов на следствии лжет. Дана для пред­ставления по месту жительства". Поразмыслите, что может про­изойти.
- Ничего хорошего в любом случае, - угрюмо цедит Кирпи­чов. - Хоть говори, хоть молчи... У вас теперь моим словам все равно веры нет.
- Будет искренность - будет вера. Те крупинки правды, что вы обронили прошлый раз, и то уже сослужили службу.
- Прошлый раз?
- Удивлены? А ведь нашлась, например, клюква и очень оказалась к месту. И бутылка шампанского нашлась. Даже знаю, где и когда куплена.
- А если я скажу такую несуразицу, что они вместо чаевых шестьдесят копеек по счетчику не доплатили? Поверите?
- Оставить шоферу такую памятку... - произносит Знаменс­кий после задумчивого молчания. - А пожалуй, поверю, Кирпи­чов! И на все дело тогда взгляну другими глазами... Но при условии, что Варя Санатюк...
С Кирпичовым происходит разительная перемена. Он вскаки­вает, но говорит тихо:
- Варя? Ах, Варя... Ясненько... Ясно. Мягко стелете, да жестко спать, гражданин майор! Не о чем нам больше разговаривать!

* * *

Кирпичов дома. Он следит за кем-то в окно, затем направляет­ся к двери и впускает Варю Санатюк.
- Была у почтенного дядюшки?
- Мать просила забежать... раз все равно буду рядом.
- Ты ей докладываешь, когда встречаемся? По-моему, тебе не шестнадцать!
- Я помню, что тридцать шесть. Поэтому, идя к тебе, должна провести хоть полчаса перед зеркалом. Мать, естественно, заме­чает.
- Лучше приходи нечесаная!
- Артемушка, ну что ты накинулся с порога? И вообще - зачем цапаться?
- Цапаемся потому, что у нас идиотские отношения. Садись, надо серьезно поговорить.
- Не хочу серьезно говорить! Посмотрите-ка, у меня новая кофточка, и всего двенадцать рублей...
- Кончай этот лепет.
Пауза. Кирпичов подыскивает слова, но Варя его опережает:
- Вы с матерью нипочем не уживетесь! А ее не бросишь - совсем старуха...
- Сегодня, кстати, я не собирался делать предложение. Разго­вор не про то.
- Что-нибудь случилось?
- Да, кое-что этакое.
- Ты так смотришь, будто я виновата...
- "Будто"... Из-за того, что ты - не случайная знакомая, я попал между двух огней. Надо решать, как быть.
- Между двух огней? У тебя другая женщина?!
- Дура. Вот не пойму - ведь любишь меня?
- Люблю.
- И таскаешься к старому бандиту, от которого меня с души воротит!
- Если на то пошло, меня тоже!
- Тогда объясни, что вас связывает?
Варя молчит.
- Нет уж, подпер такой момент, что не отступлюсь! Санатюка на бочку или... чего доброго, Варя, и попрощаемся.
Стиснув руки, она обводит взглядом комнату. Попрощаемся? Уйти отсюда, где Артем - ее позднее счастье? Где стены увешаны ее фотографиями - фас, профиль, три четверти, - Артем так наловчился снимать, что Варя на стенах кажется рекламной красавицей... Нет, расстаться немыслимо! Варя садится в уголок дивана, поджав ноги, и решается:
- Я его помню лет с шести. Отец умер, мама заболела, меня взяли соседи. И вдруг появился дядя Толя - отсидел срок... Он зачастил к нам. Меня звал "дочкой", а маму - "рыжей телкой". Она была малограмотная, работала уборщицей и рвалась обратно в деревню. Дядя Толя запретил... Устраивал скандалы, если видел у меня на пятке дыру. Мама и пикнуть не смела... Фактически он нас содержал.
- А мать соображала, на какие средства?
- В то время - вряд ли. Официально он где-то числился... Через четыре года снова забрали. Это было горе, я все не верила... Но он попал под амнистию, вернулся, клялся, что невиновен, и пошло по-прежнему... до следующего ареста. В этот раз он исчез надолго, но я знала: стоит освободиться, и опять он влезет в нашу жизнь. А у меня уже был Володя. Хороший парень, футболист... Санатюк свалился как снег на голову, и началось страшное. Я, безмозглая, постеснялась сразу рассказать Володе, а Санатюк как-то очень быстро его опутал, заморочил голову и втянул в уголовщину.
- Скотина!
- Я не подозревала, как он хитер. Чувствовала опасность, пробовала бороться - по-своему, по-женски. Пришла к Володе и осталась с ним, чтобы удержать. На третий день утром - милиция... - Она умолкает в слезах.
- Говори до конца.
- Был ребенок, Артем. Прожил ровно семь часов. Санатюк встречал у роддома и плакал - по этому мальчику. Мать тайком снова брала у него деньги. Повадилась в церковь, замаливала грехи раба божия Анатолия. Мне было все равно... Устроилась на работу. Старалась забыть. Но Санатюк вечно маячил на горизон­те.
- Да чего он, собственно, добивался?
- Наверно, каждому человеку, даже такому, хочется кого-то любить. Он любил меня. И сейчас любит - как умеет...
Глубоко засунув руки в карманы, смотрит Кирпичов во двор. Там светится окошко ненавистного старого сыча.
- Вопрос как стоял ребром, так и стоит: чем он тебя на поводке держит? Или это жалость?
- Страх, Артем.
- Страх?
- Я боюсь, что он озлобится.
- И что?
- Не знаю... Понимаешь, он не раз меня сватал - за своих. Он и Володю погубил не со зла, даже не думал губить, только сделал своим. А теперь ты...
- Я не нравлюсь главе семьи? - цедит Кирпичов.
- Ты для него перебежчик, вроде предателя. Был там, да переметнулся к честным людям.
- Это я, конечно, подлец... Значит, вот почему нам нельзя жениться. И здесь чертов Сатанюк поперек дороги! Одно к одно­му.
- Только не связывайся с ним! Он на вид дряхлый и безобид­ный, но...
- Он не безобидный. Потому придется связываться.
- Артем, ради Бога!

* * *

Первая растерянность Бориса Петухова прошла; он успокоился и приободрился. И теперь беседует со Знаменским довольно развязно.
- Отец с перепугу даже наружность не разглядел. Только одно и твердит: "Страшные, ужас какие! Истинные разбойники!"
- Мне он тоже описывал их смутно, - поддакивает Пал Палыч.
- А Сашка даже до майора дослужился? Вот бы не подумал! Бегал такой вихрастый пацанчик, ничего особенного, только надоедный очень был, во все совался. Я даже лупил его, помню.
- По-видимому, это сказалось на нем положительно.
- Да-а, меняются люди, меняются, - охотно посмеивается Борис. - По себе знаю. Вам небось донесли, какой я раньше был оболтус?
- Тем больше чести вам теперь.
- А все Север! Суровая кузница характеров. Кует и перековы­вает.
- Простите за любопытство, дело прошлое, - вы туда отправи­лись с сознательным намерением перековаться?
- Да нет... честно говоря - подальше от родителей. Все воспи­тывали. Ну а потом засосало... то есть, хотел сказать, увлекло.
- Ясно, ясно.
Тот, кто знает Пал Палыча, заметил бы, что собеседник ему не по душе, хотя, казалось бы, имеет право на сочувствие. И даже сам Борис по временам чует в интонациях следователя какую-то неопределенность.
- Наверно, думаете - за длинным рублем?
- С точки зрения юридической длина рубля измерению не подлежит, - отшучивается Знаменский. - Да без рубля и не проживешь. А когда набежала возможность, отчего не купить ту же машину?
- Вообще-то, я больше для стариков старался. - Борис отки­дывается на стуле, нога на ногу и цитирует Томина: - Я рассуждал как? Надо людям на старости лет моральную компенсацию полу­чить. Мало, что ли, они за меня краснели? Так пусть теперь любому скажут: "Вы не верили, что Борис в люди выйдет, а он - нате вам, не хуже прочих". Эх, человек предполагает, а вор распо­лагает. Сколько лет труда...
- Погодите крест ставить. Возьмем воров, вернутся и деньги.
- Да откуда вы их возьмете?
- А откуда мы берем всех, кого задерживаем?
- Не знаю... не верится. Да черт с ними, с деньгами, лишь бы старики поправились.
- Одно другому не помеха. Кстати, вот образец искового заяв­ления. Напишите прямо сейчас.
- И что будет?
- Вас признают гражданским истцом. - Знаменский прячет в глазах огонек любопытства.
- Не обижайтесь, конечно, но все это - туфта.
- Я понимаю, с точки зрения бывалого полярного волка, мы все тут хлипковаты...
- Ну уж, ну уж... - перебивает польщенный Борис, не замечая скрытой иронии. - Полярный волк! Хотя, конечно, хлебнул, чего в столице не хлебают... Может, и правда махануть заявление?
- По закону полагается.
- А если они уже истратили? Накупили какие-нибудь золотые часы, кольца... и упрутся, что вроде не из тех денег?
- Все найденные у них ценности будут изъяты, реализованы и пойдут в возмещение ваших убытков.
- Да?.. Ага... - Он долго читает образец и мнется.
- Что вас смущает?
- Да вот сумма. Я ведь стариков не учитывал, они сами распо­ряжались. Вдруг навозу для сада достали или еще чего. Надо спросить, сколько истратили. Документ все-таки... цифрами и прописью.
- Хорошо, спросите.
- Тем паче, не к спеху. Надо еще поймать, с кого взыскивать, верно?
- Надеюсь, с вашим приездом это станет легче. Вам, Борис Афанасьевич, известно многое, чего нам не хватает.
- Странные намеки, - хмурится Борис.
- Превратно меня поняли. Я подразумеваю те сведения, кото­рым вы и весу не придаете. Вы ведь знаете жизнь родителей, как никто другой, а для следствия подчас ничтожная деталь важней важного.
- А-а... Нет, за тыщу километров ни черта не видно. Скорей, тетку надо спрашивать.
- С Надеждой Ивановной мы беседовали. И оба удивлялись: от нее зачем-то скрывали все, что касалось ваших финансовых дел и планов.
- Да?.. Ага-а... То-то я звоню, а она чудная... Не знаю, я в их стариковские счеты не вдаюсь, скучная материя... Сейчас я бы пошел, а? - Он уклоняется от пристального взгляда Знаменско­го. - Обещал как раз к ней, чтоб не обижалась.
- Добро, идите.
- Понадоблюсь - всегда под рукой. До скорого!
Вслед за Петуховым к Знаменскому зашел Томин.
- Слушай, что он все-таки за личность, этот Борис? - встреча­ет его Пал Палыч.
- Более насущных вопросов нет? Следствие успешно законче­но, можно предаваться праздному любопытству?
- Ответь по-человечески.
- Был лентяй, был хвастун. Во дворе верховодил, дулся в картишки, хулиганил по мелочи. Часто дрался, но без злобы. И гордо носил кличку "Петух". Все это было лет двадцать назад. Позже он перестал занимать мое воображение. Паша, мы теряем время.
- Он действительно поехал к тетке, как считаешь?
- У тебя на Петухове заскок! Пусть едет, куда хочет! Кирпичова надо раскачивать, Кирпичова! Долго еще он будет отмалчи­ваться?
- Для его следующего допроса я должен дозреть.
- Ты? Дозреть до признаний Кирпичова?
- Да. Потому что может возникнуть дилемма: то ли ему верить, то ли Петухову.
- Нельзя ли подоходчивей?
- Пока не рискую... Хабаров еще не отбыл?
- А для каких целей нам нынче Хабаров?
- Устрой рандеву, ладно?
Томин пожал плечами, но "рандеву" устроил. И, прощаясь с Пал Палычем, Хабаров говорит, сияя курносым багровым носи­ком:
- Так мы с вами обыкновенно побалакали, ровно на завалин­ке. А сперва-то я заробел: чересчур заведение серьезное. И вины за собой не чуешь, а все остерегаешься... Ну, счастливо оставать­ся!
Проводив его, Знаменский быстро набирает внутренний номер.
- Саша? Мне срочно бы Петухова на пару ласковых. Но чтобы до этого он не встретился с Хабаровым... - Пал Палыч кладет трубку и думает: "Если Бог есть, он мне сей минут пошлет Кирпичова!.. Потому что дилемма теперь разрешена".
Он запирает дверь и устраивает себе блиц-разминку, скинув пиджак и брюки. На десятом приседании звонит городской аппа­рат. Бог внял: это Кирпичов.

* * *

- Здравствуйте. - Кирпичов тяжело садится. - Я пришел.
Он молчит. Знаменский ждет.
- Я пришел кое-что рассказать.
- Кое-что или все?
- Да уж, наверно, все.
- Тогда готов.
Пал Палыч кладет на стол чистый бланк протокола допроса, берет авторучку.
- Почему я петлял, вы угадали: Санатюк. Я его зову Сатанюк, больше соответствует. Дураком надо быть, чтобы его не бояться! Те, между прочим, тоже боялись. Один говорит: "Может, мотанем от греха?" А второй: "Ты, говорит, соображаешь, что сам подума­ет? Не явимся - шкуру спустит!" Ругались, тряслись, а ехали...
- Адрес вам назвали при посадке?
- Вообще не назвали. Гони, говорят, на Преображенку, там покажем. И крутили потом: направо, налево, вперед, назад...
- Путали?
- Ну да. Им же неизвестно, что я там вырос, каждый переулок наизусть... Потом остановились в тупичке. "Все, - говорят, этот дом с балконами". Вылезли и вроде закуривают, а сами смотрят, чтобы я отваливал, потому что дом совсем не этот. Этот новост­ройка, а Сатанюк - в старом... Вы спросите, как я их засек, если уехал? Так я не уехал, а вертанул за угол вокруг квартала. Меж двух корпусов встал, а там палатка такая: "Прием стеклотары". Прита­ился за ящиками - нужный подъезд как на ладони. Минуты через три - рысят. Кепочки надвинули и прямиком, куда я и ждал. Лестница застекленная, видно, если наверх подымаются. Они не подымались. А на первом этаже, кроме Сатанюка, все нормаль­ные люди, даже сомневаться нечего!.. Теперь, значит, почему я за ними пошел и откуда вообще понял, кто он есть, - этот "сам". Да?
- Вы отлично ведете собственный допрос.
- Насчет Сатанюка я понял случайно. "Надо, - это они говорят, - с нашим любителем леденцов перемолвиться". И вдруг меня как обухом! Варя как-то поминала, что старик все леденечки сосет, целый день причмокивает. Ну, думаю, судьба! Вляпался! И, главное, Варя меж нами - вроде как связывает, а тут я их прямо с дела к нему везу. Кто поверит, что такое совпадение?
- Вы их можете описать?
- Который сзади сидел - не больно заметный. Рыжеватый, сухой, ростом с меня, уши топорщатся. А второй - толстый, мордастый, нос задранный, как у моськи. Глаза круглые, бровей почти нет. С виду добродушный, сидит-пыхтит, шею скребет, словно год не мылся.
- Как они друг к другу обращались?
- Никак. "Ты" да "ты".
- Чью-нибудь кличку, фамилию, город - ничего не упомина­ли?
- Нет...
Входит Томин и Борис Петухов.
- Сами или по вызову? - проницательно спрашивает Томин Кирпичова.
- Сам.
Знаменский протягивает протокол.
- Читается с увлечением, - удовлетворенно заключает То­мин, пробежав записи. - Приметы-приметы... Ребята подготови­ли кое-какие материалы по связям Санатюка. Собралась неболь­шая портретная галерея. Попробуем?
Томин уводит Кирпичова со словами: "Пойдемте, покажу вам несколько персонажей".
Петухов слегка "под градусом".
- Сашка на меня прямо как по компасу вышел. Ловок!
- Вы тоже ловки, Борис Афанасьевич.
- Все вы мне комплименты...
- Это не комплимент. Это обвинение.
- Обвинение?.. - моргает Петухов водянистыми глазами. - То есть... в чем же?
- Во лжи.
- Простите... Пал Палыч, кажется?
- Да, Пал Палыч. И, кстати, - не Сашка, а Александр Николаевич Томин. По крайней мере в этих стенах.
- Не понимаю я, про что речь?
- Ох, понимаете, Петухов, преотлично понимаете...
Трещит телефон. Знаменский с досадой снимает трубку.
Звонит ему начальник узла связи.
- Меня посетил ваш сотрудник, - говорит он, - и попросил проверить некоторые... Ага, вы в курсе. Так вот я счел нужным сообщить предварительные данные. Возможно, этого окажется достаточно...
Пал Палыч слушает, записывает столбиком несколько чисел и складывает листок пополам.
- Вы правы, этого достаточно. Огромное спасибо!
Курит Пал Палыч мало - с усталости иногда или, как сейчас, чтобы унять возбуждение. До чего же кстати пришлись "предва­рительные данные" из узла связи!
- Как родители, Борис Афанасьевич? - любезно обращается он к Петухову.
- Слава богу, оживают!
- Придется их допрашивать в ближайшие дни.
- Я подготовил, - вздыхает Борис.
- Догадываюсь. А искового заявления, часом, не написали?
- Вообще-то, написал. Не знаю, все ли по форме... - Он достает заявление.
Знаменский кладет его на стол между собой и Борисом.
- Даже так... - усмехается он.
Борис беспокойно ерзает.
- Будем подшивать в дело? Смотрите, подшить недолго. Когда нас прервал телефонный звонок, мы беседовали о лжи.
- Да, что-то странное... Вероятно, вы истолковали в каком-нибудь смысле, какую-нибудь фразу...
- Хотите, чтобы я назвал вещи своими именами? Прозвучит довольно грубо.
- До чего вы ко мне переменились, - в смятении бормочет Петухов. - Вот хоть заявление - то сами велели, а сейчас...
Петухов тоже хватается за сигарету, выкуривает в несколько затяжек, комкает заявление и сует в карман.
- И что же теперь будет? - едва слышно спрашивает он.
- Надеюсь, вполне банально: преступники будут задержаны и изобличены.
- Что... уже на след напали?
- До чего на вас похоже! То строчите филькину грамоту - авось у грабителей что обнаружат и отдадут вам. То рады, чтобы их не поймали, лишь бы избежать огласки. Да, напали на след.
- И на суде все выплывет?..
Он вздрагивает от скрипа двери: возвращаются Томин с Кирпичовым.
- Что посеешь, то и пожнешь, Борис Афанасьевич. Ложь дает злые всходы... Извините, должен закончить допрос.
Поняв, что ему предлагают уйти, Борис поднимается, медлит в нерешительности, потом бредет к выходу.
- Ну, Саша!
- Один есть! - словно козырную карту, Томин шлепает на стол фотографию.
- Который сзади сидел, - говорит Кирпичов.
Знаменский жестом предлагает ему стул и тихо разговаривает с Томиным в стороне.
- Кличут просто и скромно: Николай Петров, - сообщает Томин. - Около года как из заключения, прописан в Туле.
- Чем славен?
- Квартирные кражи. Сейчас наши звонят в Тулу. А что это Борис поплелся на ватных ногах?
- Отдельный разговор, - Знаменский подсаживается к столу. - Давайте, Кирпичов, еще раз, но уже подряд и с самого начала. Тут всякое лыко в строку.
Кирпичов собирается с мыслями:
- Ну, значит, получил я заказ. Пришло время подавать, свя­зался с диспетчером, она отвечает: "Не могу дозвониться пасса­жирам, занято. Пожалуйста, говорит, поезжайте так, люди ста­рые, очень просили не подводить..." Я считаю, те двое нарочно трубку сняли, чтобы трезвон не мешал. Ну, значит, являюсь. Около дома никто не ждет. Пошел в квартиру. Звоню раз, звоню второй - не открывают. Наверно, думаю за музыкой не слышат. Постучал кулаком. Стою. И чудится, кто-то по ту сторону есть, но молчит себе, посапывает... Эх, тянуло меня от той двери прочь! Уйти бы - и порядок.
- Когда они наконец отозвались, Артем Степанович?
- Когда я про такси сказал. Сообразили, что человек посторон­ний, хозяев не знает, можно голос подать. "Не кричи, говорят, шеф. Сейчас решим". "Гур-гур, - по-тихому, а потом мне. - Валяй в машину, спускаемся". Видно, все главное они уже... обтяпали.
- Вы с ними по пути разговаривали?
- Вначале немного пособачился. "Гони на Преображенку". А у меня спаренный заказ: "Петуховых доставить на Арбат и рядом, со Смоленской, забрать следующих пассажиров. На Преображен­ку, говорю, не с руки. Задний на дыбы: "А ну, трогай!" - и обложил, конечно. Вот, говорю, история! А обещали тихих ста­ричков. Тут толстый ухмыльнулся: "Приболели, говорит, наши старички, пусть полежат". Погано так сказал... Короче, едем, и зло меня берет. Везу блатных лбов, времени в обрез, заказ на Смолен­ской горит. И подпер момент - понял, что дело не чисто.
- Почему поняли?
- Не знаю. Что помню - все ваше. Сочинять мне теперь... - он разводит руками.
- Хорошо. Поняли, смекнули, уловили. Важно, что уловили правду. Дальше?
- Дальше махнул на красный свет. Жду свистка - свистка нет. Проворонил начальник. Превышаю скорость - опять ничего. Качусь как заколдованный.
Томин хмыкает.
- Знаю, что непохоже. Но так. Попробовал сунуться под знак, который недавно повесили...
- Вы хотели, чтобы вас задержали?
- Ну да. Выложу свои сомнения, пусть решают. А толстый вдруг уставился на меня: "Чего ты, говорит, шеф, вытворяешь? Так недолго прав лишиться!" И все мои нарушения перечел по пальцам. Выходит, между собой перебранивались, а тем временем все до тонкости замечал. Шофер он! Простой пассажир не заме­тит.
- Отлично, Кирпичов! - оживляется Пал Палыч. - Это пригодится!
- А в чем заключалась суть перебранки! Можете дословно?
- Суть - этажей побольше.
- Не бывает чистого мата без примеси информации! - воскли­цает Томин.
Кирпичов прикрывает глаза, стараясь вспомнить.
- Пожалуй, разбирались, кто виноват: они или сам.
- В чем виноват?
- Похоже, не все там вышло, как Сатанюк велел... но не ручаюсь...
- А что же? Что не вышло?
- Потом, Саша, - останавливает Пал Палыч. - Я знаю. Так, полагаете, шофер? Собственник?
- Скорей - профессионал. Выражения некоторые... не люби­тельские, в общем...
- Продолжайте, пожалуйста.
- Да, кажется, все.
- Нет-нет, Кирпичов, не ставьте точку! - вскидывается То­мин. - Что-нибудь еще да промелькнуло!
Знаменский поддерживает:
- Например, слова, которые вас напугали: "Надо перемолвить­ся с любителем леденцов". Они же шли в определенном контек­сте?
- Да, верно... погодите... о чем же перемолвиться?.. Сейчас попробую по порядку. Значит, стал я звонить в "Букет", чтобы отдать заказ на Смоленской - не успевал уже. А кнопку вызова заело - то контачит, то не контачит. Толстый спрашивает: "Что, шеф, будешь делать, если механика откажет?" Кнопку, говорю, и сам починю. "Ну, а если, говорит, трубку разобьешь, тогда обязан на ремонт ехать?" В общем, начал чего-то рассуждать про нашу работу...
- А что вы ответили на вопрос о трубке? - повинуясь какому-то импульсу, любопытствует Пал Палыч.
- Что, мол, смотря по обстоятельствам. Могу и без рации смену доработать, главное - план... Да, так вот где-то здесь они Сатанюка и помянули. Я только кончил с "Букетом" - дозвонился все-таки - и как раз слышу: "Надо на этот счет с любителем леденцов перемолвиться, идейка ничего себе". Но какая идейка - прослу­шал...

* * *

Допрос Кирпичова окончен. Знаменский и Томин выжали из него все "досуха".
С полчаса назад "шестым чувством" ощутив перелом в деле, к друзьям присоединилась Кибрит.
Кирпичов собирается уходить. Он выговорился - и поник, осунулся, руки мнут кепку.
- Напрасно вы так тревожитесь, - успокаивает Томин. - Ведь они понятия не имеют, что вы их подозреваете, что видели, куда они пошли. Разве нет?
- Если черепушка варит, то нет... Ошибку я допустил. Сунули рубль с мелочью. Я их - в карман, будто так и надо. Одно было на уме - успеть их выследить. Но они-то могут сообразить: недопла­тили шоферу шестьдесят копеек, а он смолчал, - что за притча!.. Боюсь, обойдутся мне эти шестьдесят копеек...
- Мы будем спешить, Артем Степанович, - обещает Знамен­ский.
Кирпичов обводит всех взглядом и уходит, сутулясь. Некоторое время друзья молчат.
- И все-таки есть в его показаниях... - произносит Томин.
- Знаю, что тебя смущает. Хорошо, что Зина забежала, помоз­гуем вместе. Вводится новое условие задачи: у Петуховых ожида­емых тысяч не нашли...
- Нет?
- Нет. Их и не было.
- Вообще не было?!
- Да, Зиночка, вообще. Потому Кирпичову и недодали шесть­десят копеек. Вы заметили, что в юридических документах не встречается формулировка "общеизвестно". Пишется иначе: "По делу установлено". А по делу Петуховых существование денег не было установлено. О них было "известно"!
- Паша... наверняка?
- Абсолютно. Петухов тут уже корчился. Вот подтверждение - звонили с почты насчет знаменитых переводов. Полюбуйся.
- Ну и ну... - поражается Томин. - Стыдобушка!
Кибрит берет у него листок, читает вслух:
- Двадцать рублей, пятнадцать, двадцать пять...
- Угу. Любимым родителям на мороженое.
- Удивляюсь, Саша, как ты их не раскусил! Все поддались гипнозу "общеизвестного". Не живи ты в том же доме, я над каждым бы словом ставил вопросительный знак. А так принял на веру миф о деньгах, о машине, о Петухове, большом полярном начальнике. Хабаров мне утром расчудесно описал тамошнее житье-бытье Бориса Афанасьевича. Мелкая сошка, к тому же неудачливый картежник.
Кибрит крутит на тонком пальце обручальное кольцо.
- Эта парочка - толстый и рыжеватый - с пустыми руками. Вы охотились на сытых волков, когда надо охотиться на голодных. А голодные волки - что, Шурик?..
- Рыщут за добычей, моя радость. И хотя, конечно, я болван, но ловить-то их мне!
Звонит внутренний телефон.
- Да?.. Здесь. - Знаменский передает трубку Томину.
Тот слушает короткое донесение.
- Подтвердилось: Николай Петров две недели назад покинул Тулу, - сообщает он.
- Кто это - Петров? - спрашивает Кибрит.
- Один из грабителей, Кирпичов опознал его по фотографии. Но о втором сведений с мизинец. Вероятно, шофер. Круглоли­цый, курносый. Глаза навыкате, склонен к одышке...
- Странный интерес к радиотелефону, - добавляет Знаменс­кий. - Пустобрех или с прицелом?
- Какой же прицел, Пал Палыч, - недоумевает Кибрит. - На волне "Букета" сообщать друг другу о злодейский замыслах?
- Помолчите-ка немножко. - Томин уходит в себя и повторя­ет медленно, как заклинание. - Лет сорока пяти, толстый, призе­мистый... смахивает на мопса... шофер... Шофер лет сорока пяти, лицо круглое, курносое, добродушное... толстый... одышливый... Толстый шофер... Кажется, ты, Зинуля, утверждала, что мне никогда не изменяет память?
- Кажется, да.
- Изменила. Что-то зудит в голове, а что?.. Толстый шофер... толстый шофер...
- Толстый шофер, похожий на мопса. - Кибрит очень хочется, чтобы Томин вспомнил.
- Еще раз.
- Толстый шофер, похожий на мопса... интерес к радиотелефо­ну.
- Погоди с телефоном. - Томин обхватывает голову руками и шепчет. - Толстый... шофер, похожий... на мопса... Интерес к радиотелефону! - Он вдруг срывается звонить по внутреннему. - Степан Ильич, Томин... Спасибо, помаленьку. Вопрос такой. Месяца четыре назад нам передали материал по поводу одного проходим­ца, работавшего под таксиста... Да-да, потом заглохло. Мне необ­ходимы его приметы... Очень срочно, Степан Ильич! Жду. - Прикрыв трубку ладонью, он наспех рассказывает. - Люди зака­зывали машину, чтобы ехать на вокзал или в аэропорт. Минут за пятнадцать до срока появлялся человек и сообщал, что такси попало в аварию, а водитель - его приятель - уговорил подбро­сить клиентов на своей машине. Клиенты, естественно, рассыпа­лись в благодарности, быстро грузили вещи и отбывали. А следом являлось заказанное такси, целое и невредимое. - Его прерывает голос в трубке. - Да?.. Хорошо, зовите Володю. - Снова обращается к Знаменскому и Кибрит. - С пассажирами наши позже беседовали, номер машины никто не помнил, но, по-моему, говорили, что не московский. Расплачивались с этим ловкачом, накидывая, естественно, "за любезность".
- Но как удавалось перехватывать заказы? - спрашивает Кибрит.
- Предполагали наводчика среди таксистов... Если тот ловкач был толстым мопсом и если решил вернуться к прежнему промыс­лу... Тогда действительно интерес к радиотелефону... Алло, Воло­дя? - встрепенувшись, кричит Томин. - Тебе объяснили, в чем... Слушаю... Та-ак... Знакомые черты, очень рад... А что такое? - Он долго слушает, мрачнея. - Понял.
- Шурик, он?
- Приметы совпадают.
- Отчего ж ты скис?
- Есть неприятное обстоятельство. Володя тогда опросил всех пассажиров, кроме одной пары. Пожилые люди, которым по состоянию здоровья была рекомендована Прибалтика. Продали дом с садом в Крыму, в Москве останавливались у дальних родст­венников. Ехали наудачу: "Осмотримся, выберем себе тихое мес­течко, обязательно напишем..."
- И не написали, - понимает Знаменский.
- Нет. И на них подобные случаи прекратились. Пара общи­тельная, одинокая, денежная... Идеальная пара для исчезнове­ния!
- И никакого следа?
- Володя до сих пор ищет, но неизвестно, улетели они четыре месяца назад или нет. Стояла мерзкая погода, рейсы отменялись, переносились... трудно докопаться.
- Давайте сядем и подумаем, - говорит Знаменский. - Петров из Тулы воровал, мопс "калымил" за баранкой. Потом был пе­рейден роковой рубеж: если не в истории с крымской парой, то в квартире Петуховых. Теперь "калымить" уже не тянет. Сделана ставка на большой куш. Шесть дней назад куш сорвался. Шесть дней они на свободе, первый страх схлынул, а обманутый аппетит пуще разгорелся. Что им предпринять?
- Угнать такси с рацией. Перехватить несколько выгодных пассажиров. Из них выбрать такого, которого можно посадить и не довезти.
- Сколько у них будет безопасного времени, Саша?
- До конца смены никто всерьез не хватится. Плюс часа два-три верных: машине случается застрять вне зоны слышимости или еще что-нибудь. А переставят номер - могут кататься и дольше.
- Только, Саша, не поддаться бы единственной версии.
- Все прочие меры остаются в силе. А этой версией я займусь сам.

* * *

Зал диспетчерской такси.
Тот же напряженный ритм, то же ощущение биения пульса города, что и в первый приход сюда Томина. Но на столе у старшей прибавилось динамиков. Когда они включены, слышны перего­воры диспетчеров с шоферами.
Кроме обычной смены "Букета" здесь работает сейчас группа угрозыска.
Старшая говорит в микрофон, читая по бумажке:
- "Букет" вызывает всех водителей на линии: "Букет" вызыва­ет всех водителей на линии. Товарищи, управление городского хозяйства проводит статистический учет перевозок, производимых радиофицированными машинами. Убедительная просьба сообщать в диспетчерскую дальность поездок, а также количество пассажиров и наличие багажа. Водители, временно не имеющие заказов, должны при каждой посадке извещать нас о предстоя­щем маршруте. Данному мероприятию придается важное значе­ние... - и кончает "от себя", домашним голосом: - Вы уж отнеси­тесь серьезно и не подводите.
Она выключает микрофон, поднимает глаза на Томина.
- Периодически повторяйте, - говорит он.
- Александр Николаевич, но если они попытаются захватить машину... шофер может пострадать?
- Может, Галина Сергеевна.
- Ужасно!.. Одного из наших покалечили, до сих пор в больни­це. И взяли-то неполную выручку... Александр Николаевич, а нельзя водителям объяснить, описать приметы?
- Никак нельзя. Постараемся обеспечить безопасность лю­дей.
- Саша, а я бы рискнул, - говорит подошедший Данилов.
- У этой истории есть предыстория... - тихо отвечает Томин. - И в предыстории, возможно, замешан кто-то из здешних так­систов. Усек?
- Простите, что я снова, - беспокоится старшая, - но как обеспечить безопасность?
Томин кивает:
- Пойдемте, объясню.
Все трое подходят к щиту, где рассортированы бланки-заказы. Томин вынимает наугад несколько листочков.
- Читаем. Подача в восемнадцать часов, гостиница "Ленинг­радская", место назначения - площадь Ногина. Реально на по­добном маршруте завладеть машиной?
- Центр, часы пик - нет.
- Верно, Галина Сергеевна. Дальше Черемушки - Малый театр.
- Отпадает.
- Коломенское - Востряково. Двадцать два тридцать.
- Нехорошая поездка.
- В вас проклевывается детективная жилка. Рейс взят на контроль. Все, что здесь, - он указывает на щит, - как видите, проходит через руки Самойлова.
Самойлов сидит за отдельным столиком, изучая бланки; перед ним расстелена карта.
- Теперь давайте порассуждаем, - продолжает Томин. - Звонить и заказывать из чужой квартиры - недолго и влипнуть. Что для них самое спокойное, а для нас, следовательно, самое тревожное?
- Поймать свободную машину, - подсказывает Данилов.
- Да, случайная посадка. Подозрительные ездки мы будем подстраховывать патрульными машинами ГАИ. Ну и еще кое-чем. Повторим-ка наше воззвание.
Старшая включает переговорное устройство.
- "Букет" вызывает все машины на линии...

* * *

Трое суток посменно отдежурили муровцы в "Букете". Кирпичов все нерабочее время тоже проводил там, там и спал на диванчике, чтобы быть под рукой для опознания грабителей. Все пока безрезультатно.
Невесело возвращается Томин домой. Навстречу ему по лест­нице спускается Борис Петухов, за спиной рюкзак. При виде Томина делает испуганное движение назад, но прятаться поздно.
- Та-ак. Карету мне, карету?
- Да я... знакомая пригласила, немного проветриться...
- Когда поезд?
- Десять сорок пять, - автоматически отвечает Борис.
- Ту-ту - и прощай неприятности. Блистательный ход!
- Саш, ну слушай... ну можно с тобой как с человеком?
- Я и есть человек. Незаметно?
- Заметно, заметно! - заводится Борис. - Под милицейским мундиром бьется благородное сердце! Не то что у некоторых, да?
Томин молча смотрит на него усталыми глазами. Сейчас бы поесть да завалиться спать...
- Я тут уже восемь дней! За каким чертом мне здесь сидеть?
- А родители?
- Может, так даже лучше, Саш. Скажут, вызвали срочной телеграммой, - и меньше разговоров.
- Отец с матерью на ладан дышат, впереди следственные процедуры, суд. Пусть все тянут одни?.. Давай билет!
- Нету билета. Рассчитывал на вокзале схватить.
- А и есть - пусть пропадает. Заворачивай обратно.
- Не имеешь права! - слабо артачится Борис.
- Имею. Не юридическое, так моральное. - Он берет Петухова за локоть. - Когда-нибудь сам спасибо скажешь.
Дождавшись, пока тот войдет в квартиру, Томин направился было дальше, но засомневался...
А Борис стоит в передней, не снимая с плеч рюкзака. Прислу­шался, тихонько приоткрыл дверь... и оказался лицом к лицу с Томиным.
- Гражданин, вы задержаны при попытке к бегству! - Томин старается взять добродушный тон.
- Может, я под домашним арестом?!
- Не шуми.
Борис в сердцах скидывает рюкзак на пол и уходит в комнату. Томин, улыбаясь, двигается следом.
- Поймал и радуется! Тоже мне, великий сыщик! Ловил бы кого положено!
- Гляди-ка, замок новый вставил, прибрал, даже пол подмел. А цветочек-то не завял.
- Зря ты меня не пускаешь, - впадает Борис в страдающий тон. - Я ведь тут... ну прямо по уши в навозе! Старики чего-то наплели, пойдут теперь насмешки...
- Ты тоже сочинял. Отец у тебя не отставной бухгалтер, а большой ученый, вместо домика на восьми сотках - загородная вилла.
- Откуда?! - отшатывается Борис.
- Пал Палыч у Хабарова выспросил.
- Этот Пал Палыч меня возненавидел с первой минуты!
- Он тебе просто не поверил с первой минуты.
- Нет, не просто! Как он меня обхаживал! То лестью, то хитростью. Все испытывал... Ты знаешь, я иск написал, - говорит он упавшим голосом. - Вот до чего довел... Может, за мной есть грехи, но на чужое я не зарился. Да еще на чье!..
- Иск в дело не подшит.
- Но ты ведь знаешь. И я знаю. Главное, что обидно - не нужны мне те деньги! Все вот тянутся, жилы рвут, чего-то там достигают. Кому должность, кому магнитофон какой-нибудь сумасшедший нужен или еще что. А я что потопал - то и полопал... Лег - свернулся, встал - встряхнулся.
Томин садится верхом на стул и смотрит на Бориса вниматель­но.
- Хочешь верь - хочешь нет. Старики, между прочим, тоже на деньги были не жадные. Пошлешь четвертак, мать накупит дребе­дени и обратно шлет. У меня одних галстуков штук тридцать.
- Значит, честолюбием не мучаешься? А зачем приукрашивал свой портрет? Именитые родственники, невесты-красавицы?
- Что я думаю и как себя внутри ценю, это личное дело. Но люди должны меня уважать. Тут уж извини!
- Боря, если сам себя не уважаешь, другие не будут.
- Слушай, ну нельзя же признаться, что я весь тут, и больше ничего! - Прижав обе руки к груди, он с обидой взирает на Томина: простых вещей человек не хочет понимать!
- А почему, собственно, нельзя? Давай разберемся. Ты не воруешь? Не спекулируешь?
- Иди ты!
- По меркам Хабарова почти непьющий. От работы бегаешь?
- Куда от нее убежишь?
- Правильно. Получаешь во всяком случае, больше моего. Может, какой талант в землю зарыл? - отвлекает Томин от наболевшей темы.
- Там зароешь, - хмыкает Борис. - Ты пробовал вечную мерзлоту копать?
- Так. Подведем итоги. Ты не академик. Не герой. Не мореп­лаватель. Примерно, плотник.
- Хм... - кривится Борис. - Припечатал, так припечатал. Дальше?
- Дальше: плотник ты честный, трудишься в сложных услови­ях и приносишь обществу посильную пользу.
- Пионерским собранием запахло. Если будешь перевоспиты­вать, я ушибить могу, имей в виду!
- Нет, мы, что называется, беседуем за жизнь. Ты высказался откровенно? Высказался. Дай мне... Раньше на базарах стояли смешные фотографы. У них был ящик гармошкой на треноге, помнишь?
- Ну!
- И обычно была картина: например, джигит с саблей, но без лица, вместо лица - дырка. Клиент сунет в нее голову - и готово дело, на коне.
- Ну?
- Сняться так, Боря, можно. Но каждый день эту бутафорию таскать - шею свернешь. И зачем? Помогал тебе папаша профессор и вилла?
- Ну...
- Мешали, Боря! Кто-нибудь позавидует мельком и забудет. Зато ты непрерывно помни... чтоб не споткнулся бутафорский конь. Прав? Нет?
Борис угрюмо отвернулся, даже "нукать" перестал.
- А закадычные друзья у тебя есть? - донимает Томин. - Наверно, нет. Сближаешься с людьми до определенной черты, пока можно в душу не пускать. Откуда дружба? Или любовь? Допустим, женишься. На какую виллу повезешь в отпуск жену?
- Да иди ты, хватит уж...
- Нет, ну почему тебе не быть самим собой?! В открытую, без похвальбушек? Чего зазорного! Высот не достиг? Но ведь и не рвался. Прими ты себя таким, как есть! И другие примут. Погляди в зеркало - нормальный мужик. Здоровый, видный. Чего надо?
Борис щурится и поводит широкими плечами, будто примеря­ет новую одежду.
- Саш, это в пользу бедных или начистоту?
Во весь рот, со стоном Томин зевает:
- Для дипломатии слишком устал. Скажем так: ты моих вос­торгов не вызываешь. А уважать - я бы тебя уважал. Если б не вранье, я б тебя вот так уважал!

* * *

Наскучив вести пустые допросы (десятистепенные знакомые Петуховых), Знаменский под вечер тоже заявился в "Букет". Вживается в эфирный галдеж, где кроме переговоров с диспетчерами слышны и посторонние реплики: "Как дела?", "Когда кон­чаешь?", "План у меня дымится". Это водители между собой, хотя и не полагается засорять волну.
Час минул. Полтора. Все чем-то заняты, а Пал Палыч слоняет­ся без дела. Присел возле Томина, который делает пометки в бланках-заказах. Из динамика:
- Коль, слышишь?
- Слышу. После смены - как договорились?
- Само собой. Как ты?
- А загораю на куличках. Возил каких-то шизиков.
Томин наощупь прибавляет звук.
- А чего они?
- Сели - будто в Щелково, больную мамашу проведать, и все "гони" да "гони". Я говорю, машина завтра в капиталку идет, забарахлить может. Тогда, говорят, нас не устраивает. Вылезли - и в метро.
- Володя, Данилова сюда быстро! - окликает Томин Самойло­ва.
- Загораю теперь на Щелковской... Ладно, значит, после сме­ны?..
Подходят Данилов и Самойлов.
- Други, у Щелковского метро стоит такси, которое два "шизонутых" нанимали до Щелкова, но раздумали - машина старая.
- Да ну?
- Свяжитесь, пусть шофер позвонит старшей из автомата, не по рации.
Все напряженно ждут. Наконец телефон на столе старшей звонит.
- Диспетчерская... Десять-сорок?.. Передаю трубку, с вами будут говорить.
- Угрозыск. Быстро опишите своих пассажиров... - Слушая, Томин расцветает. - Та-ак... Вы видели, что действительно они направились в метро?.. Сколько прошло времени?.. Ни с кем пока не обсуждайте своих впечатлений.
- Вынырнули? - ахает Знаменский.
И только теперь все ощущают, как сильно, себе не признаваясь, волновались за успех операции.

* * *

Ждали повторения попытки. Больше всех маялась старшая по смене. Томин посоветовал Знаменскому:
- Побеседуй с Галиной Сергеевной, она нервничает.
- Еще бы не нервничать! С тех пор, как несчастье с Мишей Ермолаевым... я уже рассказывала Александру Николаевичу.
- Преступников тогда задержали? - поддерживает беседу Пал Палыч.
- Их-то поймали через день, а он до сих пор в больнице и...
- Саша, включи тридцать второй! - кричит через зал Дани­лов.
Томин щелкнул кнопкой динамика, звучит разговор диспетче­ра с шофером:
- На Первомайской, на Первомайской я. Еду в Щелково. Пассажиров двое, багажа нет.
- Тринадцать-тринадцать, мы в городе завалены заказами, а вы в Щелково!
- "Букетик", мужикам очень нужно, оплатят оба конца.
- Минуточку, решу.
Возле девушки-диспетчера Данилов, он ей подсказывает.
- Хорошо, тринадцать-тринадцать, поезжайте. Я с вами свя­жусь.
Через несколько минут эстафету приняли посты ГАИ. Им надлежало взять под строгий контроль выезды на Щелковское шоссе. Такси с указанным номером, а также с номерами, забрызганными грязью и плохо различимыми подвергать проверке, чтобы выявить пассажиров с известными приметами.
Опять ждали. Почему-то возникло общее убеждение, что пас­сажиры - те самые, и одолевал зуд поговорить с шофером. Но понимали, что без повода нельзя - мужики могут насторожить­ся.
- Придумайте повод, Галина Сергеевна - не выдерживает Томин.
- Я? Ой... Если предложить поездку из Щелкова во Внуково...
- Мечта таксиста!
Старшая бежит в радиокабину.
- Соня, скажи тринадцатому, что есть заказ из Щелкова во Внуковский аэропорт. Весело, поняла?
Девушка вызывает водителя, предлагает соблазнительный заказ.
- Смотря на какое время, - отзывается шофер.
- А через сколько вы там будете?
- Да не скажу пока, у пассажиров заезд тут в городе.
- Да?.. - Девушка на секунду теряется. - Тогда свяжитесь со мной попозже, может, все-таки успеете...
- Куда их понесло? - хмурится Знаменский.
- Решили что-то переиграть... Эх, как бы чистенько мы их взяли на Щелковском шоссе!
- Александр Николаевич, Арутюнова-то, водителя, предупре­дить бы... хоть намекнуть, чтоб остерегался! - умоляет старшая.
- Любой намек они поймут раньше него. Теперь уже спросить, где именно он едет, и то небезопасно.
- Саша, выход должен быть! Думай!
Томин шагает из стороны в сторону.
Думай... думай... думай... - Останавливается. - Он из какого парка?
- Из первого.
- Данилов, зови Кирпичова! Галина Сергеевна, они сейчас поговорят, а вы прервите, будто Кирпичов на линии. Арутюнова из своего парка знаете? - встречает он вопросом входящего Кирпичова.
- Знаю.
- История с Ермолаевым ему известна?
- Всем известна.
- И то, что он из больницы еще не выписан?
- Само собой.
- Идемте, переброситесь с ним парой фраз. Его надо предупре­дить об опасности.
Кирпичову все ясно.
- Эй, Гошка! - зовет он в микрофон. - Две чертовы дюжины!
- Кто еще зовет?
- Это я, Артем. Новость есть. Просили передать, что у тебя все шансы сегодня встретиться с одним человеком - с Мишей Ермо­лаевым.
- Шутки шутишь?
- Не шутки, а точно. Ты не перебивай, некогда. Тебе с Ермола­евым встречаться вовсе не к чему, верно я говорю? Сообрази хорошенько!
Арутюнов отвечает после паузы словно бы спокойно, но очень медленно.
- Ага. Что-нибудь соображу.
- Товарищи водители! - строго прерывает старшая. - Прек­ратите посторонние разговоры, мешаете работать!.. "Букет" вы­зывает свободные машины в районе Проспекта Мира, Шаболов­ки, Парка культуры... - имитирует она диспетчерскую рутину.
- Похоже, понял, - облегченно вздыхает Данилов.
- Но что один против двух!.. - качает головой старшая.
- Если не растеряется, сможет, - уверен Кирпичов.
Они ждут несколько минут, давая шоферу время для размыш­ления. И снова:
- Вызываю тринадцать-тринадцать. Ответьте "Букету"!
- Слушаю.
- Заказ из Щелкова в аэропорт снимать с вас или нет? Люди нервничают.
- Жалко мне этот заказ, "Букетик", да, видно, не судьба. Мимо меня сейчас девятнадцать-двадцать восемь проскочил, пустой. Отдайте ему.
Сумел-таки Арутюнов дать зацепку!
- Вызываю девятнадцать-двадцать восемь. Вызываю девят­надцать-двадцать восемь, - поспешно выкликает девушка.
- Девятнадцать-двадцать восемь на приеме.
- Где вы находитесь?
- В Сокольниках. Оленьи пруды.
Томин мгновенно кидается звонить в ГАИ:
- Автомашина тринадцать-тринадцать изменила маршрут: Сокольники, на трассах, расходящихся от Оленьих прудов!

* * *

На аллеях Сокольников разыгрывается короткая погоня.
Такси тринадцать-тринадцать засекли патрульные машины, но Арутюнов, повинуясь, видимо, приказу пассажиров, вынужден уходить от преследования.
И только когда милицейская машина вылетает из боковой аллеи и останавливается поперек дороги, а сзади несется вторая, такси тормозит...

* * *

Наутро Тамара Георгиевна Томина с облегчением отправится по магазинам, не опасаясь встреч с соседями. А сам Томин недели полторы будет пользоваться в доме исключительной популяр­ностью.
Но другая победа останется ему неизвестной, потому что не увидит он, как Петухов предпринимает первые шаги на новой стезе.
- Вот так, - говорит он за чаем у тетки. - Не академик, не герой, не мореплаватель и не плотник, да! Бригадир грузчиков! Это, между прочим, не в конторе сидеть. Ящики сами не бегают.
У Надежды Ивановны голова кругом.
- Как сейчас вижу тебя маленького... - бормочет она. - Закутан в три шарфа... носик красный...
- Ну! Теперь, если надо, и собачью упряжку снаряжу и обед сварю. Одним словом, работаю, хлеб задаром не ем. Чего мне стыдиться?
- Бог с тобой, Боренька, стыдиться тут нечего! Но Аня... так она гордилась, что ты вышел в люди!..
- Надо заведовать Северным полюсом, чтобы считаться чело­веком, да?
- Да нет же! Я говорю, для Ани удар и для отца.
- Да что они, не знали, что ли? Наивная ты душа! Они на этом спокон веку помешаны: мы, мол, не добились, но перед тобой любые дороги и возможности!.. То к какой-то немке в группу пристроили, до сих пор помню: "Анна унд Марта баден", в смысле - моются. То кинулись музыке учить, хоть мне медведь оба уха отдавил... Все им мерещилось что-нибудь особенное, и все для показухи, понимаешь? Я, может, со зла и куролесил. А когда из дома смылся, они принялись сочинять похвальбушки... Вот ты, тетя Надя, старуха трезвая, ты скажи: такого, какой я есть, обыкновенного - ты уважаешь?..


Ольга Лаврова, Александр Лавров. "Букет" на приеме