Ольга Лаврова, Александр Лавров. Он где-то здесь




Яркий летний день. Высокое небо. Крепкие, недавней пост­ройки дома деревни сосед­ствуют с заколоченными избами в зарослях крапивы.
Артамонов, молодой мужчина в модном светлом костюме, покинув серую "Волгу", подходит к избе, ко­торая слепыми окнами смотрит из-за поваленного забора. Он озирает­ся, словно впервые видит окружаю­щий пейзаж. Лицо у него потрясен­ное. Автомобильный гудок заставля­ет его очнуться. Шофер грузовика, доверху нагруженного ящиками с надписью "Не бросать!", дает понять, что легковушка мешает ему проехать.
Артамонов возвращается к "Вол­ге" и подает назад, освобождая путь грузовику. А затем рвет с места и катит, катит прочь, не разбирая до­роги. Проселок. Шоссе. На спидомет­ре уже - 120, на авточасах - поло­вина четвертого...

X X X

В половине шестого Знаменский и Томин торопливо подходят к лифту на одном из этажей Петровки, ждут лифт.
- Через час тридцать контора закроется.
- Да, в обрез. А завтра там все будут знать.
Махнув рукой на лифт, они сбегают по лестнице. Во дворе Управления к ним подруливает машина. Кибрит садится в другую, со спецсигналом на крыше.
- Связь через дежурного! - кричит Пал Палыч.
- Хорошо, желаю успеха! - отзывается Кибрит.

X X X

Контора по техобслуживанию уличных электрочасов, куда прибыли Знаменский и Томин, - одна из тех орга­низаций, которые ютятся вместе с десятком других в большом старом доме. Просторная лестничная площадка выполняет функции фойе, курилки и клуба.
- Где бы найти Артамонова? - спрашивает Томин одного из перекуривающих.
- Седьмая комната, - указывает тот направление, взмахнув рукой.
Томин заглядывает в седьмую комнату.
- Простите, девушка, Артамонова ищу...
- Вышел.
- Вышел или ушел?
- Нет, вон его плащ, вон портфель. Где-то здесь.
Друзья переглядываются. Проходит женщина средних лет, неся сумки с продуктами.
- Извините, вы Артамонова не видели?
- Попадался в коридоре, - охотно приостанавлива­ется женщина.
- Давно?
- Вроде до обеда. Да сейчас прибежит. К концу рабо­ты все собираются.
- Прекрасный обычай, - хмыкает ей вслед Томин. - Ну? - оборачивается он к Пал Палычу.
- Я - к начальнику, ты - в свободную разведку. Встречаемся у фонтана. - И Знаменский стучит в дверь с табличкой "Управляющий".
Томин возвращается на лестничную площадку, при­кидывает, с кого начать расспросы.

X X X

До прихода Пал Палыча пожилой управляющий лис­тал иллюстрированный журнал. Визит следователя выз­вал у него любопытство и приятное оживление.
- Что значит - нет на месте? Сейчас найдем. - Он стучит в стену.
- А часто Артамонову приходится уезжать по службе?
- Понедельник и четверг у него разъездные дни. Ос­тальные оседлые. Он учет ведет, что, где, когда сделано: осмотр, ремонт, новые точки.
- Значит, если сейчас отсутствует, то по личной надобности?
- Выходит, так, - соглашается управляющий.
Он снова барабанит в стену, на пороге появляется давешняя женщина, но, естественно, без сумок.
- Артамонова ко мне!
- Отлучился куда-то, Дмитрий Савельич.
- Кто в универмаг, кто в универсам, кто неизвестно куда, - добродушно ворчит управляющий. - Признать­ся, любопытно, в связи с чем вы... - Он выжидающе замолкает, но Пал Палыч не торопится отвечать. - Ка­кая-нибудь, конечно, есть причина, но должен сказать, что Толя Артамонов как работник добросовестный и аккуратный. Раньше он был техник-смотритель в ЖЭКе, нам принес прямо блестящую характеристику. Между прочим, непьющий. И со всеми ладит.
- А вне работы?
- Вполне, вполне. Семьянин и прочее. У нас коллек­тив небольшой, немного по-домашнему. Бывает, в детс­ком саду карантин - он сынишку приводит. Смирный такой мальчик, весь в отца. Да я и жену его неоднократно видел, очень порядочное впечатление. В общем, симпа­тичный парень Артамонов. Без затей, но приятный.

X X X

Томин останавливает спешащую вверх по лестнице девушку.
- Марина?
- Да.
- Мне позарез нужна "уедиенция". Где-нибудь на за­валинке.
- Да? - Марина лукаво оглядывает Томина. - Тогда лучше к соседям. - Она спускается на несколько ступе­нек и вводит его в коридор другой организации.
- Куда-то уехал Артамонов. Говорят, вы можете знать.
- А почему я за спиной человека должна сплетничать?
- Держаться со мной откровенно - не называется сплетничать. - Томин предъявляет удостоверение.
Марина с веселым изумлением изучает красную кни­жечку.
- Надо же! Старший инспектор! Детям и внукам буду рассказыватьВыходит, у нас с вами допрос?
- Предварительный сбор информации.
- Об Артамонове?!
- А что?
- Да какая о нем информация! Любит профсоюзные собрания и ездит только на зеленый свет.

X X X

Вертолет ГАИ опускается рядом с шоссе. Из него выходит Кибрит. На место дорожного происшествия уже прибыла "скорая помощь", здесь же работники ГАИ, кучка любопытствующих. Кибрит присоединяется к со­трудникам милиции, которые фиксируют обстоятельства аварии. Ее знакомят с молоденьким, только со студенчес­кой скамьи, экспертом; он сразу же начинает что-то объяснять и рассказывать.
А в кювете видна завалившаяся набок серая "Волга"...
На откосе кювета лежит тело молодого мужчины. Под­ходят санитары, перекладывают его на носилки: на земле остаются зловещие темные пятна.
Санитары минуют Кибрит и эксперта, который "ас­систирует" ей при осмотре машины.
- Ремень так и был не застегнут?
- Да, по-дурацки угробился, - говорит эксперт и невольно оглядывается на носилки.

X X X

- Просто опомниться не могу! - ужасается управля­ющий. - Вот так, в тридцать два года, а?.. - От огорче­ния он больно стукнул кулаком по столу. - Ну что за нелепость! Куда его, спрашивается, понесло?!
- Да, это вопрос... Может, кто-нибудь знает?
- Конечно, кто-нибудь знает! - Управляющий по привычке барабанит в стенку и убежденно говорит: - Толя весь был на виду, никаких тайн...
- А к финансовым операциям он имел доступ?
- Да мы, собственно, финансовых не ведем. Зарплату получаем в тресте. Даже касса взаимопомощи - в тресте.
- Тогда такой резкий вопрос: есть у вас что красть?
Управляющий огорошен.
- Красть?.. Что же в конторе возьмешь?
- Решительно нечего?
Тот пожимает плечами как бы даже с сожалением:
- Вы поймите нашу специфику: обслуживание улич­ных электрочасов. Стоят столбы по улицам, на них эти кастрюли с циферблатами. Что тут украдешь? Минутную стрелку?

X X X

Томин расспрашивает сослуживцев Артамонова.
- Сегодня минут пятнадцать он разговаривал с вами, по-видимому, незадолго до отъезда, - вопросительно взглядывает он на Марину.
- Да не со мной - по телефону. У них в комнате аппарата нет, я его к нашему подзываю.
- А кто ему звонил? И о чем он говорил? Ну же, Мариночка! Даю честнейшее слово, что лично Артамо­нову ваша откровенность не повредит!
- Я просто не хочу, чтобы дошло до его грымзы. Что, ребенка, что мужа завоспитывала до одурения.
- Строго между нами! - заверяет Томин.
- Женский голос. Уже с год звонит. Сорок шестой размер, третий рост. Мне заказаны джинсы.
- Недурна собой?
- А я видела? Кто, где - покрыто мраком. Тайная связь, - смачно сообщает Марина...
...Пожилой канцелярист в комнате, где находятся трое женщин за другими столами, среди них Марина, говорит Томину:
- Нет, машину Анатолий купил в бросовом состоя­нии, только что не даром. И все руками, два года по винтику. Ему бы в механиках цены не было! Руки сами все насквозь знают.
- Что ж он с золотыми руками просиживает здесь штаны?
- Вкалывать не хочет. Лишь бы как, только попроще. Характером жидкий.
- А я слышал, он мужик крепкий... и деньги водятся.
- Какие наши деньги! Рупь пятьдесят в день, и скажи жене спасибо.

X X X

На месте происшествия Кибрит в сопровождении эк­сперта и фотографа подходит к машине ГАИ, где на заднем сиденье на расстеленной газете лежит небольшой чемодан. Надев перчатки, она поднимает крышку. Чемо­дан набит плотно уложенными пачками денег. Поверх пачек - пухлый конверт, на котором размашистыми по­лупечатными буквами написано: "А. П.".
По просьбе Кибрит фотограф снимает общий вид чемодана и отдельно - конверт.
- Такой вот оригинальный чемоданчик, - усмехает­ся капитан, дежурящий возле радиотелефона. - Круп­ным делом пахнет.

X X X

У окна на столе Марины звонит телефон.
- Да?.. Минуточку. Его законная! - сообщает она То­мину, прикрыв микрофон.
Томин, не раздумывая, забирает трубку, спросив ше­потом:
- Зовут?
- Галя.
- Это Галя?.. - непринужденно включается Томин, - Анатолий где-то здесь, вышел. Что-нибудь передать?.. Ах, вы уже рядом! Тогда поднимитесь, пожалуйста, в конто­ру. Да-да, он просил! - Кладя трубку, Томин придвигает­ся к стеклу, стараясь увидеть что-то на улице, и жестом просит Марину присоединиться.
Внизу на тротуаре стоят двое женщин и мужчина. Женщина помоложе направляется ко входу в здание.
- Артамонова, - говорит Марина, следя из окна.
- А та пара?
- По-моему, ее сестра с мужем.
- У них это в обычае - поджидать?
- Нет, что-то новенькое...
- Прошу! - Томин открывает дверь перед Артамоновой, и та входит в кабинет управляющего с вопроситель­ным выражением на лице. Недурна собой, скромно при­чесана и одета, немного чопорна.
- Здравствуйте, Дмитрий Савельич.
- Здравствуйте, Галина... не припомню по отчеству...
- Степановна. Вы что-то хотели сказать?
- Вот товарищ выразил желание побеседовать, - мямлит управляющий. Ему очень не по себе.
Женщина садится на краешек стула и недоумевающе смотрит на Знаменского.
- Вы рассчитывали застать мужа в конторе? - начи­нает следователь.
- Да.
- А он знал, что его будут ждать?
Женщина оглядывается на управляющего - к чему эти расспросы? - но тот прячет глаза.
- Да, он знал.
- А вчера или сегодня с утра никто его не посещал?
Артамонова отрицательно качает головой.
- Не звонил? Нежданное письмо... нет? Я, понимаете ли, все пытаюсь сообразить, не назначил ли ему кто-либо встречу.
- В рабочее время надо быть на работе. Без всяких встреч!
За ее тоном Знаменский угадывает раздражение, от­голосок свежей ссоры.
- В поведении вашего мужа появилось что-нибудь тревожное? Давно это?
Артамонова снова оборачивается к управляющему протестующим движением. Тот виновато разводит рука­ми: дескать, что поделаешь.
- Сегодня утром, например, как вы расстались? - настаивает Знаменский.
- Как всегда. - Всем видом Артамонова дает понять, что Знаменский лезет в сугубо личные дела.
- А если я попрошу вас вспомнить получше?
И против воли женщина вспоминает утреннюю сцену.
...Всхлипывая, она одевала ребенка, а муж мялся рядом, страдающий и сердитый.
- Я хоть раз не ночевал? - спрашивал он. - Или меня с кем видели? Ну какие у тебя основания? Нет же оснований!
- Не обязательно видеть... Я чувствую. Ты стал мне врать. Это самое ужасное - ты стал врать!
- Ну с чего ты вдруг взяла, Галя... Вот забрала себе в голову неизвестно что... - бормочет Артамонов упавшим голосом и нерешительно трогает жену за плечо. - Галоч­ка... - Она отталкивает руку.
Потеряв надежду на примирение, Артамонов ушел...
Артамонова отгоняет воспоминание.
- Мы расстались, как обычно, - холодно говорит она чудовищно бестактному товарищу. - Мне неприятен разговор с вами. Извините.
По улице перед зданием конторы прогуливаются сес­тра Артамоновой с мужем. Из дверей густо валят служа­щие, отъезжают машины: рабочий день кончился.
Томин подходит к "Волге", которая привезла их со Знаменским (и теперь осталась тут в одиночестве), что-то говорит шоферу и снова скрывается в подъезде.
Шофер, читавший книгу, начинает исподтишка при­глядывать за нашей парой.

X X X

- Следователь?.. - переспрашивает Артамонова у Знаменского, преградившего ей выход в коридор.
Он берет ее под локоть, возвращает и усаживает на прежнее место.
- Мои вопросы могут казаться нелепыми, даже не­скромными, но на самом деле они носят чисто професси­ональный характер. Вы понимаете, Галина Степановна?
Та делает неопределенное движение.
- Кто-нибудь из близких или друзей вашего мужа живет за городом?
- Родители. Под Загорском.
- Очень хорошо. А по Калужскому шоссе?
- Ннет... не знаю.
- Кстати, сколько у него могло быть с собой де­нег? - Пал Палыч делает вид, что вопрос возник у него случайно.
- Я по карманам не шарю! - Артамонова добавляет драматическим шепотом: - Какой позор!
Получается аффектированно, и не поймешь, дей­ствительно ей неприятен этот вопрос или это при­творство. Но при каждом следующем ответе понятно, что никакого притворства тут нет, что слова: "Какой позор!" - ее искреннее отношение к подобным по­ступкам.
- Не волнуйтесь, - говорит Пал Палыч. - Нам нуж­но выяснить простую вещь: какую примерно сумму мог иметь с собой ваш муж.
- Рублей пять... семь...
- Вы контролируете его расходы?
- По-моему, это естественно.
- Значит, больше - исключено?
- Ннет... - выдавливает женщина страдальчески. - Раз он отсутствует... возможно, у него и была крупная сумма.
- Порядка?
- Сто рублей... даже сто пятьдесят, я допускаю. Ему предложили какие-то фары, колпаки...
- А если бы у вашего мужа обнаружились не сотни, а тысячи рублей?
Артамонова вскидывает руки к вискам и замирает в ужасе.
- Как бы вы их объяснили?
- Это не его, не его, нет! - громкой лихорадочной скороговоркой открещивается она. - Это чужие. Чьи-нибудь, конечно...
- Чьи же?
- Спросите, Толя скажет. Он объяснит. Его спраши­вали?
- Меня интересует ваше мнение.
- Я не знаю. Какие тысячи? Немыслимо! - Она вдруг находит единственную точку опоры в охватившем ее смятении: - Я вам не верю! - Отнимает руки от лица, отчаянно сцепляет на коленях. - Не верю!
Изумленный управляющий застывает с открытым ртом.
Пара на улице скрывается за углом, через минуту возвращается, и мужчина перехватывает взгляд шо­фера.
- Фиалки пахнут не тем, - говорит он. - Пойду разбираться.
- Я с тобой!
- Только ни во что не вмешивайся.
- Почему это?
- Потому что так надо!
Они сворачивают к подъезду.

X X X

Пал Палыч в раздумье: рассказать Артамоновой прав­ду или еще погодить. Колебания прерывает Томин, зна­ком вызывающий его в коридор.
- Паша, родственники волнуются. Этот шурин или деверь рвется к тебе.
- Милости просим. А ты поприсутствуй - как там сестры встретятся.
Оба возвращаются в кабинет.
- Галина Степановна, наш сотрудник вас проводит.
Артамонова молча выходит в сопровождении Томина. Знаменский набирает ноль-два.
- Дежурного по городу.

X X X

На месте дорожного происшествия рядом с "Волгой" расстелен кусок брезента, на нем разложены предметы, найденные в машине Артамонова: бумажник с докумен­тами, сигареты, зажигалка, аптечка, уже известный нам чемодан, разорвавшийся газетный сверток с чеканкой по металлу, сплющенная шляпа и плащ.
Фотограф делает снимки, щелкая аппаратом.
- Попросить, чтобы поставили на колеса, Зинаида Яновна? - спрашивает молодой эксперт, указывая на лежащую в кювете "Волгу".
- Да, пожалуй, - но, помедлив, говорит: - Погодите, Володя, возьмем-ка пробы грунта. И с протекторов и с днища. Смотрите, какие нашлепки грязи.
- Хвойные иголки прилипли, - замечает молодой эксперт, присматриваясь.
- Проселочная дорога, Володя.

X X X

- Благодарю за услугу, Дмитрий Савельич, - проща­ется с управляющим конторой Знаменский. - Доверите мне еще на часок кабинет?
- Хоть до утра.
Управляющий берет свой журнал, кепку... и не выдер­живает:
- Простите стариковское любопытство - вправду, тысячи?
- Вправду.
- А... сколько же?
Знаменский не успевает ответить, как на пороге по­является шурин Артамонова, приятной наружности, лет сорока.
- Бардин, - представляется он.
- Знаменский, - так же коротко отзывается Пал Палыч.
Сделав Знаменскому ручкой за спиной Бардина, ра­зочарованный управляющий покидает кабинет.
- Бедный Анатолий! - восклицает Бардин. - Хоро­шо, что пока Галине не сказали, я боялся застать ее в истерике.
- О чем не сказали?
- Но у него же авария?
- Откуда вам известно?
- Машины на обычном месте нет, самого нет, а здесь милиция... - Бардин разводит руками: дескать, все ясно. - Он в больнице?
- Нет. В морге.
- Разбился?!..
Бардин сгибается, упирается лбом в сжатые кулаки...
...Три дня назад в теплый солнечный день они гуляли в парке: обе сестры с мужьями и на плече у Артамонова трехлетний сынишка. Женщины с мальчиком отправи­лись на качели, а мужчины, наблюдая за их весельем, пили пиво неподалеку, и Артамонов повторял с тоской:
- Думал, буду другой человек... жизнь увижу... вроде достиг, а все не то...
- Мы давно это обговорили, Толька, - отозвался Бардин с раздражением. - Знал, на что идешь.
- Много я знал... Все не так, и не пойму, что делать... Тупик!..
- Куда вы сегодня вместе собирались? - слышит Бар­дин голос Знаменского и возвращается в настоящее.
- К теще на именины, - тяжело вздыхает он. - А вы не из ГАИ?
- Нет, не из ГАИ... Было заранее уговорено заехать за Артамоновым?
- Они с Галиной повздорили что-то. Думали по доро­ге их помирить. Кому нужны постные лица за столом? Простите, с кем имею честь разговаривать?
Знаменский подает удостоверение. Бардин разгляды­вает его дольше, чем требуется: внутренне готовится к серьезному разговору.
- Куда мог отправиться Артамонов, если день на службе не разъездной?
- Тут, скорей, Галина...
- Галина Степановна сочла мои вопросы странными.
- Да?
- А вам они не кажутся странными?
- Что прикидываться! Раз вы с Петровки, очевидно, не просто авария. Что-то еще вас смущает... - Он выжи­дающе замолкает, но Знаменский не отрицает и не под­тверждает. - Потому вы от Галины и скрыли, чтобы разговор не потонул в слезах... Так что вопросы, я пони­маю, любые возможны. Пожалуйста.
Бардин держится свободно и с достоинством, но Пал Палыч не спешит переходить на доверительный тон. Meшает скрытое давление собеседника: ну спрашивайте, спрашивайте, у меня готовы ответы!
Бардин первый прерывает паузу.
- Я должен помочь, чтобы рассеялось недоразуме­ние. Толя парень безобидный. Возможно только недора­зумение.
Пал Палыч - что с ним случается редко - пускается на хитрость: прикидывается простачком.
- Если безобидный, куда я дену подозрительный факт? Мелкий служащий, скромная зарплата - и вдруг...
- Что?
- А то, что начальство с меня голову снимет, если я не выясню, куда и зачем ваш родственник катался. На Калужском шоссе угораздило, пятидесятый километр. Какая нужда его погнала?
- А он... по дороге туда или обратно?
- Обратно, - говорит Пал Палыч, "не замечая" ост­рого интереса собеседника.
Бардин узнал нечто важное.
- Ах, Толя, Толя, - бормочет он, быстро решая что-то для себя, и потом спрашивает осторожно: - Позволь­те догадку: при нем нашли крупные деньги, да?
- Откуда им быть? - уклоняется Знаменский. Тон намеренно фальшив.
- В принципе, могло быть такое совпадение. Толя знал мою давнюю мечту - катер высокого класса. И недавно был разговор: обещали ему что-то вроде долго­срочной ссуды. У одного человека.
Знаменский делает вид, что клюнул.
- У кого?
- Вы меня ставите в затруднительное положение. Ана­толий по секрету, под честное слово... Я, правда, не относился серьезно, мало ли что наобещают... - Для достоверности Бардин должен немного поломаться, а Знаменский надавить.
- Нет уж, товарищ Бардин, досказывайте: у какого человека? На слово верить - должность у меня не та.
- Это верно... Ну что поделаешь - Климов. Здешний его приятель. Толя говорил: Климов "имеет выход на деньги".
- Как это понимать?
- Ничего не хочу домысливать. Повторяю, что слышал.
- Домысливать не надо...- И, сбросив маску, Пал Палыч жестко кончает: - А сколько катеров вы хотели купить?
- Простите?..
- Я спрашиваю, сколько катеров: два? три? четыре?

X X X

Уже вечереет, когда Знаменский и Томин возвраща­ются в служебной машине из конторы.
- Слушай, Паша, ты веришь в тещины именины?
- А ты - нет?
- Странно: человек везет шестьдесят две тысячи - и вдруг сбегаются родичи в едином, так сказать, порыве! Поджидают, волнуются... Не напоминает типовую картину?
- В смысле, предстоит дележ и склока?
- Ну да, каждый боится, чтоб не обжулили. Тем более шестьдесят два на четыре ровно не делится, - шутливо добавляет Томин и трогает шофера за плечо: - Меня где-нибудь здесь. - И снова Знаменскому:
- Ты над этим поразмысли.
Машина приостанавливается у тротуара. Томин вы­ходит.
- До завтра.
...А наутро в кабинете Пал Палыча друзья продолжа­ют вчерашний разговор.
- Я поразмыслил, Саша. Жена Артамонова в твою схему не укладывается.
- Почему?
- Просто по ощущению.
Этого Томину достаточно - интуиции Пал Палыча он привык доверять.
- Нет так нет. Танцуем от печки. Маленький человек. Большие деньги. Откуда: ограбление, наркотики, шантаж подпольного миллионера?
- Теоретически, что угодно, за исключением конто­ры. Там нечем разжиться, я справлялся в УБХСС.
- Знаешь, мне нравится, что этот Артамонов такой скромненький и тихий, это сулит неожиданности. Дав­ненько не было роковых тайн! - усмехается Томин.
- Доброе утро. Как успехи?- входя спрашивает Кибрит.
- Все ясно, Зинаида, - сообщает Томин. - Пользу­ясь неисправностью уличных часов, Артамонов похищал у добрых людей время и сбывал его втридорога. Деньги не фальшивые?
- Ну что ты!
- Жаль, - говорит Пал Палыч. - Сашу потянуло на экзотику. Как они лежали в чемодане?
- Очень аккуратно. Новенькие пачки по тысяче руб­лей в стандартных банковских заклейках. И отдельно две тысячи - в конверте.
- Предназначались кому-то персонально, - делает вывод Томин.
- Да, там даже проставлены буквы "А. П." Вероятно, инициалы.
- А. П., - повторяет Томин. - Учтем.
- Похоже, поспешный грабеж отпадает, - размыш­ляет Знаменский. - Скорее, пахнет неким учреждением. Слушай, Зиночка, купюры новенькие, незахватанные... А есть ли там отпечатки пальцев Артамонова? Вдруг он знать не знал, что там в чемодане? Вдруг его использовали как курьера?
- Тогда зачем мне купюры? Достаточно посмотреть замки.
Знаменский итожит разговор.
- Связи, - говорит он Томину. - Отпечатки. - Киб­рит: - А это самое "А. П." - характерным почерком?
- Нет-нет, ничего не выйдет, почти печатными бук­вами.
На стук в дверь Знаменский говорит:
- Войдите!
Появляется Бардина, женщина лет тридцати пяти, довольно яркой наружности, с манерами, выдающими привычку бывать на людях и нравиться.
- Я - сестра Гали Артамоновой, - заявляет она с порога.
- Не будем мешать, - поднимается Томин.
Они с Кибрит выходят, и в коридоре Томин интере­суется:
- А, кстати, по какой причине авария?
- Не ясно пока. Шофер грузовика рассказывает, что Артамонов его обогнал, но шел странно, неровно - то сбросит скорость, то опять припустит. И потом "не впи­сался" в поворот.
Бардина тем временем, всхлипывая и торопясь, вык­ладывает, с чем пришла.
- Эти деньги Толя нашел!
- Как так нашел? - изумляется Знаменский.
- Да вот нашел - и все!
- Алла Степановна, откуда столь... оригинальная идея?
- Он вчера мне звонил, сказал: "Аля, поздравь, я нашел кучу денег!" Я говорю: "Не выдумывай". А он: "Совершенно серьезно, такую кучу, что и не снилось!" Конечно, ему нельзя было садиться за руль в таком состоянии...
- Он и сумму назвал? ("Ну и ну! - думает Знамен­ский. - Похоронить не успели - прибежала с небыли­цами!")
- Сумму - нет. Сейчас, говорит, приеду и сдам день­ги в милицию. Вы не верите? Но я клянусь, что Толя звонил! - Это сказано так достоверно, что Пал Палыч на минутку сбит с толку.
- Вы рассказали об этом мужу и сестре?
- Потом, когда узнала про несчастье и подтвердилось про деньги. Я сперва подумала, он дурачится. Толя иногда наговорит с три короба...
- Ясно, - машинально произносит Знаменский в раздумье. - Как восприняла Галина Степановна?
- Разве ей сейчас втолкуешь... Как каменная... И во­обще... моя сестра настолько непрактичная, трудно пред­ставить!
- Время звонка не заметили? - Пал Палыч пригото­вился записывать.
- Около четырех.
- А откуда Артамонов звонил?
- Он сказал: "Я из автомата, сейчас еду в город и сразу в милицию". Вероятно, был где-то под Москвой.
- Верно, Алла Степановна, под Москвой. Давайте думать, куда он ездил.
- Чего не знаю...
- Попробуем друг другу помочь. Я бы с удоволь­ствием оформил всю сумму как находку, и с плеч до­лой. Но надо, как минимум, установить, кто потерял. Понимаете?
- Дда... - неуверенно отзывается Бардина.
- Интересы наши совпадают. Вы ведь пришли с той мыслью, что за находку полагается вознаграждение - четверть суммы?
- Я считаю, справедливо выплатить Гале. Анатолий не виноват, что не успел сдать.
- С доказательствами слабовато. Хотя бы намек, где искать. Калужское шоссе, Алла Степановна. Какое-нибудь предположение, а?
Бардина разводит руками.
- Это плохо. Допустим, я за вами повторю: "Нашел кучу денег". А мне скажут: "Ты видел, чтобы деньги кучами валялись?" Если б Анатолии хоть описал вам: дескать, лежали там-то и там-то, в черном портфеле без ручки и завернуты в полотенце... Не описывал?
Бардина порывается было подтвердить: да, да, опи­сывал! Но вовремя спохватывается и избегает ловушки.
- Ннет...

X X X

Теперь перед Пал Палычем сидит Бардин. И тоже припас сюрприз.
- Я не ослышался? Вы отрицаете слова жены?
- Запишем, что мне лично о находке ничего не изве­стно. - Он полугрустно, полусердито крутит головой. - Чудачка! Предупреждал, чтобы не лезла с этой историей. Нет, все-таки!..
- Вынужден спросить, чем вы объясняете подобные показания своей супруги.
Бардин, немного подумав, отвечает:
- Разумеется, не будем превращать ее в лжесвиде­тельницу. Как-нибудь сформулируем поприличней... вро­де того, что гибель Артамонова меня чрезвычайно рас­строила - оно так и есть - и потому я мог поддерживать разговор, не вдумываясь в содержание и не отдавая себе отчета... В таком вот духе.
- Извольте, запишу, хотя, если звонок действитель­но был, я вас не понимаю.
- "Если был". В чем и загвоздка! Не для протокола - для вас: Аля милая наивная женщина. Думает, приду, расскажу по правде - и Галине отвалят куш. Да такой бухгалтер еще не родился, чтобы заплатить! А я, если не верю в результат, то и рукой не пошевелю.
Трещит телефон, Знаменский снимает трубку.
- Да?..
Звонит ему Кибрит:
- Это я, Пал Палыч. Вести с переднего края науки. Внутрь чемодана Артамонов не заглядывал!.. Разумеется, мог знать, но только с чужих слов... Точно, точно, при такой конструкции замки не откроешь и не закроешь, чтобы не оставить отпечатков!
Знаменский кладет трубку и упирается хмурым взгля­дом в Бардина.
- Когда вы услышали от жены версию с находкой "денежной кучи"?
- Да с первыми рыданиями... До чего злая шутка судьбы! - Бардин напрашивается на сочувствие, но Зна­менский холоден.
- Смерть всегда трагична, но порой вокруг начинает­ся недостойная склока. У меня, признаюсь, впечатление, что Алла Степановна не стала бы действовать по соб­ственному почину, вопреки вам. Эти противоречия в показаниях - намеренный расчет.
- Совершенно не в моем характере! - протестующе восклицает Бардин.
- Напротив. Ведь вы вчера с первых слов взяли меня на пушку: сделали вид, что уверены насчет аварии. А вы ни в чем не были уверены, вы ужаснулись, услышав о гибели Артамонова!
Бардин открыл было рот, но Пал Палыч поднимает руку, предупреждая возражения.
- Этап следующий: вы изложили туманный вариант о Климове, "имеющем выход на деньги". Сейчас новый нежданный поворот. Зачем вы с женой морочите мне голову?

X X X

Томин звонит в МУР - "накачивает" своих помощ­ников по телефону:
- Судимый? Так-так, годится. А после освобожде­ния?.. О-ой, слушать стыдно! В ваши годы я бегал втрое быстрей! Ладно, что еще?.. Ну попытайтесь, молодцы. А кто смотрит дела с необнаруженными ценностями?.. И когда?.. Шевелитесь, братцы, скорость, скорость! Если что - я в архиве.
Он возвращается к столу, заваленному толстыми след­ственными делами. Отодвигает том, начинает листать дру­гой, на чем-то задерживается, углубляется в чтение.
- Прямо роман! - бормочет себе под нос. - "Смотри лист дела"... Посмотрим... - прижав локтем страницу, он отыскивает в следующей папке нужное место и снова читает. - Батюшки, и вы здесь, юный Рокотов? Сколько лет, сколько зим... - Томин усмехается, что-то вспоми­ная. - Ага, вот наконец и Бардин!

X X X

Утро. В контору стекаются служащие - среди них и те, что нам уже знакомы; с перешептыванием оглядываются они на Знаменского, стоящего неподалеку от подъезда. Подходит поздороваться с Пал Палычем управляющий, что-то выслушивает и согласно кивает. Наконец появля­ется тот, кого ждет Знаменский, - Климов, ничем не примечательный человек с лицом, сумрачным то ли от природы, то ли от невеселого сейчас настроения. Он останавливается, когда Знаменский спрашивает его: "Вы Климов?" - и еще больше мрачнеет.
- Наверно, из милиции?
- Да. В прошлый раз я вас не застал.
Климов разговаривает со Знаменским грубовато, от­вернувшись в сторону:
- Жил хороший парень, кого трогал? Чем нормально похоронить да пожалеть... на пяти этажах работу побро­сали. Толкутся, роятся, плетут ахинею. Двадцать тыщ! Завтра до миллиона дойдут! А-а! - Климов в сердцах машет рукой. - Бабка моя, темная, правильно говорила: о покойнике плохо нельзя. А вы на покойника уголовное дело!..
- Отвели немного душу? - спрашивает Знаменский замолчавшего собеседника. - Еще несколько вопросов. Артамонов брал у вас в долг?
- Ну кого это касается? Давно прошедшие времена.
- А говорят, вы ему недавно заем обещали.
- Если двадцать тыщ ищете, то ошиблись карма­ном! - угрюмо усмехается Климов.
- Дружба между вами слегка пошатнулась? Или тоже пустой слух?
- Ну раньше вдвоем подрабатывали, в новых домах двери обивали. Понятно, общие интересы. Потом Толька откололся, - в голосе Климова проскальзывает нотка то ли обиды, то ли неодобрения.
- Я чувствую, он вас подвел?
- А! - отмахивается Климов.
...Однако обида всплывает, и на месте Знаменского видится ему Артамонов, слышится обрывок разговора:
- Обрыдло на чужие двери жизнь тратить!
- Толька! Мы же целому подъезду обещали сделать до холодов! - возмутился Климов. - С первого этажа зада­ток взяли - забыл?
- Я понимаю, Сеня, ты извини. Задаток я, конечно, верну, а дальше ты уж как-нибудь один. Я - шабаш! Галке не говори, ладно? Иногда охота бесконтрольный вечерок... - Он глянул на Климова повеселевшими, шальными глазами:
- Понимаешь, жизнь зовет!..
Вопрос Пал Палыча выводит Климова из задумчи­вости:
- Говорят, Артамонов последние месяцы переме­нился?
- В чем?
- Вам виднее. Что-нибудь замечали?
Климов старается отвлечься, блуждая взглядом по сторонам.
...Еще одна, более поздняя сценка встает в потрево­женной памяти: они оказались рядом у прилавка магази­на накануне Восьмого марта. Артамонов покупал духи.
- Два по пять пятнадцать и вон те - в коробке. - Он указал на стеллаж поверх головы продавщицы.
- Восемьдесят рублей! - отрезала та: надоело уже отпугивать покупателей ценой.
- То, что нужно! Заверните отдельно.
- Богато живешь! - сказал из-за спины Артамонова Климов.
- Ты тоже тут?..
- Тоже.
- Это я Галке... - безнадежно соврал Артамонов про восьмидесятирублевый флакон. И вдруг ошарашил при­ятеля: - Хочешь, твоей такой же куплю?..
- Так что перемены? - спрашивает Знаменский, не дождавшись ответа. - Вы ведь что-то вспомнили?
- Нет. И ничего я такого не замечал!

X X X

У Томина тоже начало нового рабочего дня. При входе его в кабинет уже заливается телефон.
- Кто?.. - спрашивает Томин в трубку. - Привет. Давай. - Он выслушивает доклад, вставляя короткие замечания, удивленные, одобрительные или сердитые:
- Да ну?.. Нет, отставить!.. Ладно, учту... Невозмож­но - не бывает, бывает - неохота... Вот это спасибо... Так-так... Собачка мужского пола или женского? То есть как - не разберешь? Ногу задирает?.. Нет, это не лишнее. Уточни кличку. Более того - узнай, не было ли щенят. А если были, еще более того - выясни, куда их дели!.. Да?.. Вот как? Тогда давайте сюда, покажете.
В успехе Томина, кроме собственных его "сыщицких" талантов, немалую роль играет умение мобилизовать и верно нацелить своих сотрудников.
Оживленный Томин догоняет Кибрит в коридоре.
- Зинаида, пошли, кой-что расскажу. Есть время?
И вот вся троица в сборе у Знаменского.
- Года полтора назад Артамонов внезапно перестал нуждаться в приработке, - говорит Пал Палыч. - Тут список адресов, где они обивали двери.
- Не случалось ли квартирных краж? - с полуслова понимает Томин. - Ладно, а как тебе Климов?
- Неприязнь к органам, сожаление об Артамонове. Но, я бы сказал, не в размере шестидесяти двух тысяч.
- Не торопись с выводами! У Климова имеется сосед и с младенческих лет дружок - Муромский. Год назад его арестовали. В области тогда очистили кассы двух универ­магов. Очень запутанное было дело, Муромского взяли по подозрению, потом освободили за недоказанностью, кого-то посадили. Но половину денег не нашли!
- Ну и что? - скептически спрашивает Кибрит.
- Пока ничего. Я ищу вокруг погибшего "бродячие деньги". Как к нему попали - уже следующий этап... Климова тебе подсунул этот шурин-деверь? - обращает­ся Томин к Пал Палычу.
- Он. Тоже что-нибудь?
- Весьма. В прошлом крупный валютчик. Осужден с конфискацией имущества. Но гарантии, что конфиско­вали все, разумеется, нет. Освободился он условно-дос­рочно, работает и прочее. Но опять же не дам гаран­тии, что ничем не балуется. Это вам второй "выход на деньги". Дальше. Выход номер три. И снова через Бар­дина! Недавно его одноделец, тоже бывший валютчик, в своем кругу именуемый Мишель, погорел с хищени­ями на хладокомбинате. Как человек аморальный, от следствия он скрылся и пребывает в розыске. Кубышку успел прихватить с собой. Есть предположение, что да­леко Мишель не побежал, а снял где-то дачу и отси­живается на природе. Причем - прошу отметить - Бардин Антон Петрович, то бишь - А. П. Правда, А. П. у меня широкий ассортимент: и Александр Павлович есть, и Алексей Прокопыч, и даже Анна Платоновна. Но возвращаюсь к Бардину. Сейчас некий Кумоняк рассказывает, будто Мишеля пригрозили продать и со­рвали сто тысяч отступного. Сто, думаю, преувеличе­но, а шестьдесят две...
Знаменский молча делает пометки, но Кибрит не выдерживает.
- Шурик, я совершенно запуталась!
- Ну? В трех соснах! - Томин коротко растолковыва­ет: - Погиб Артамонов. Шурин Артамонова...
- Бардин, бывший валютчик, это я усвоила. Но ка­кой Кумоняк?
- Это не важно. Важно, что у Антона Бардина старый знакомый в бегах и кто-то его "раскулачил".
- Саша полагает, что Бардин с Артамоновым заод­но, - вставляет Знаменский. - Свободный полет мысли.
- Чем я выгодно отличаюсь от тебя, - парирует Томин.
- Извини, Шурик, хоть ты и старший инспектор - снимаю шляпу, - но иногда рассказываешь вещи, о ко­торых, по-моему, просто нереально знать!
- Почему, Зинуля? Ну, представь, что у короля треф украли корону. Созываем узкое совещание. Здесь те, кто разбирается в жизни короля треф и его дамы. Здесь те, кому ясна конъюнктура в торговле коронами. - Он пока­зывает то на одну, то на другую сторону стола. - Стоит их свести - и готов ответ: корону стащила шестерка пик, загнала ее бубновому тузу, а платил за все червонный валет. Объяснил?
- Лучше некуда! - смеется Кибрит и встает, собира­ясь уходить. - Пора за микроскоп.
- Паша, не наблюдаю аплодисментов! - Томин тоже поднимается. - Я тебе притащил гору информации...
- Твоя информация касается разового мероприя­тия, - говорит Знаменский, с сомнением качая голо­вой. - А у Артамонова, по-моему, появилось какое-то занятие. Более-менее регулярное.
- Ладно-ладно, поглядим. Сгоняю в район проис­шествия: может, кто приметил старенький голубой "Москвич".
- Почему старенький "Москвич", а не новую "Вол­гу"? - останавливается Кибрит.
- Зинаида, какая "Волга"?
- Серая, двадцатьчетверка.
- Паша, на чем ездил Артамонов?
- Естественно, на "Москвиче". А разбился... Зина?
- По-твоему, я не отличу "Волгу" от "Москвича"?
- Еще и чужая машина! - ахает Томин.
- О чем вы? Документы на его имя. Сама акт подпи­сывала.
- Да что ж ты нам-то не сказала?! Общеизвестно, что у Артамонова допотопный "Москвич", который он со­брал по частям своими руками!
- Вы говорили "машина", и я говорила "машина"...
- Ну, сыщики! - веселится Томин. - Ну, пинкерто­ны! Все-то мы знаем!
- И про Мишеля, и про какого-то Кумоняку, - под­девает Знаменский. - А такой факт, на самой поверхно­сти - эх!.. - Пал Палыч крутит головой. - Побеспокоим семейство, - берется он за телефон. - Не отвечают... - Набирает другой номер: - Будьте добры Антона Петро­вича Бардина... Прошу прощенья, - кладет трубку. - На похоронах.

X X X

Высокий и тощий, философски настроенный сто­рож ведет Знаменского по территории кооперативных гаражей.
- Все, бывало, шуткой: сообщите, мол, дедушка, когда сто лет стукнет, "Чайку" вам подарю... - Он отпи­рает гараж запасным ключом, и Знаменский видит гор­батенький "москвичок" четыреста первой модели, но аккуратный и очень ухоженный.
Сторож пробирается в угол, где странно притулился зеркальный шкаф, и подзывает Пал Палыча. В шкафу обнаруживается целый набор носильных вещей: кожаное пальто с меховым воротником и шапка, три костюма, рубашки в нераспечатанных полиэтиленовых пакетах, гал­стуки и даже перчатки, а внизу несколько пар хорошей обуви. Теснятся какие-то свертки, торчат горлышки бу­тылок с иностранными наклейками.
- Полный гардероб, - поясняет старик. - На разные сезоны. Прикатит, все переменит - и до свидания...
Сторож вспоминает, а мы видим, как Артамонов подъезжает к гаражу на "Москвиче" и выводит "Волгу", а "Москвича" ставит на ее место, оглядывая его при этом бережно и любовно: где-то протрет тряпочкой, поправит коврик на сиденье, готов, что называется, пушинки сдувать.
На приборной доске "Москвича" красуется фотогра­фия: голова крутолобой, длинноухой собаки с умными глазами.
Артамонов привычно переодевается. Скидывает скуч­ный свитерок и поношенные ботинки, прихорашивается перед зеркалом и превращается в этакого состоятельного молодого пижона.
Небрежно с маху хлопнув дверцей, он трогает "Вол­гу" и выезжает на улицу, помахав сторожу на прощанье...
- Вот таким манером, - говорит старик. - А когда вернется, то все, значит, в обратном порядке.
- Вас это не удивляло?
- И-и, товарищ дорогой! Тут ноги протянешь, если на все удивляться, что удивления достойно!
Они беседуют в дверях гаража, и старик оглядывается на "москвичек".
- Та у него была парадная, а этот для души, - глубо­комысленно изрекает он. - На этом он бы нипочем не расшибся.
- Конечно, скорость другая, - поддакивает Пал Палыч.
- Нет. Тут глубже. Психология!

X X X

Вдоль тихой улицы пожилой мужчина с желчным лицом прогуливает коренастую, с гротескно длинными ушами собаку, точный портрет которой украшал прибор­ную доску артамоновской машины.
С видом гуляющего появляется Томин.
- Какая миленькая собачка!! - восхищается он. - Умная?
Мужчине Томин не очень нравится. Но так как к собаковладельцам на улице чаще обращаются с бранью, чем с комплиментами, он отвечает вежливо:
- Своя собака всегда умная.
- Она какой же породы?
- Редкой. Бассет.
- А как ее зовут?
- Абигайль. Аба. - И, свистнув собаку, собирается уходить.
Томин заступает ему дорогу.
- Какое совпадение - я, кажется, знаком с ее ма­тушкой! Ту зовут Фанта, и они очень похожи, очень. Но, пожалуй, мамаша попроще, вы не находите?
- Молодой человек, что вас так занимает: я? моя собака? ее происхождение?
- Ну вот, рассердились. Я надеялся - позовете чай пить, и мы бы уютно побеседовали.
- О чем, черт возьми?
- Обо всем, что меня занимает, Алексей Прокопыч, - уже серьезно говорит Томин.
- А-а... - догадывается мужчина и переходит на иро­нический тон. - Билеты в оперу распространял опер­уполномоченный.
- Инспектор. Терминология меняется. Так будем чай пить?

X X X

А в кабинете Знаменского впервые появляется жена Артамонова.
- Товарищ следователь!.. - произносит она и, задох­нувшись, останавливается у стола.
- Вам будет проще по имени-отчеству: Пал Палыч.
- Пал Палыч, - повторяет Артамонова, чтобы за­помнить.
- Садитесь сюда. Бояться меня не надо.
- Я не боюсь, но я очень волнуюсь! - Она приса­живается на край дивана, Знаменский - спиной к столу, так что беседа ведется как бы в неофициальной обстановке.
- Я пришла вам рассказать, что сегодня случилось. Это очень важно!
- Слушаю.
Пал Палыч не может не сочувствовать женщине, похоронившей мужа. Но пока он отнюдь не убежден в ее искренности и чистоте побуждений, и в голосе его сдер­жанность.
- Сказали, что нужно взять Толины вещи. Сестра пошла и принесла... совершенно чужие вещи, Пал Па­лыч! Какой-то плащ, шляпу, ботинки. Говорят, все это было в машине, но это не его!
Знаменский, знающий, что хранилось в зеркальном шкафу, не воспринимает новость как сенсацию.
- Вы мне не верите? - поражается Артамонова. - Я говорю правду!
- Вполне возможно, Галина Степановна. Вы бывали в гараже?
- Зачем? - Артамоновой кажется, что ее просто от­влекают от темы. - Как вы равнодушно приняли... Я думала поразить вас, и вы сделаете вывод, что...
- Что в машине ехал кто-то еще? И бумажник и деньги этого кого-то?
- Да-да!
- А чемодан вы видели? - Пал Палыч достает чемо­дан, где лежали деньги.
- Нет.
Знаменский убирает чемодан.
- Он тоже был в машине.
- О... все чужое!.. Куда же делся тот человек? Вы знаете?
- Предусмотрительно покинул машину до аварии. И оставил на память ботинки и чемодан денег.
Артамонова беспомощно смотрит на Пал Палыча.
- Это непохоже на правду, да?
- Не очень. Проще поверить, что ваш муж все нашел.
Знаменский приглядывается к ней испытующе: про­веряет реакцию на россказни сестры.
- Нет... - горько отказывается женщина. - Это Аля мне в утешение... извините ее.
Звонит телефон.
- Простите, вы заняты, - говорит Артамонова, вста­вая. - Я отнимаю время.
- Мое время целиком посвящено делу вашего мужа.
- Боже мой, если б я могла помочь! - со стоном восклицает Артамонова. - Я бы все на свете отдала, чтобы смыть позорное подозрение! Я живу в стыде и кошмаре...
Она снова опускается на диван и закрывает лицо. Сегодня в ней нет той чопорности и манеры поминутно оскорбляться, как при первой беседе в конторе. Но ка­кая-то если не театральность, то чрезмерность в выраже­нии чувств продолжает отталкивать Пал Палыча.
- Слезами не поможешь, Галина Степановна, - дежурно говорит он, выдержав короткую паузу.
Артамонова отнимает руки от лица и сжимает виски.
- О, я не плачу. Плакать легко! Разве я могу себе позволить... Если б он просто погиб - это можно понять... хотя Толя в совершенстве владел машиной... но смерть не разбирает... Проклятые, проклятые деньги! Любая смерть лучше, чем бесчестье!
- Галина Степановна, услыхав про деньги, вы сразу сказали "чужие". О ком вы подумали?
Женщина молчит, потупясь...
Перед мысленным ее взором возникает эпизод из прошлого. Она держит двумя пальцами пачку купюр - на отлете, со страхом и гадливостью.
- Толя, я чистила твою куртку, и вот выпало...
Артамонов, смотревший по телевизору футбольный матч, оглянулся, пережил мгновение паники, затем про­тянул с почти натуральной беспечностью:
- А-а... это не мои, Галочка. Один тут просил достать запчасти.
- Поклянись, что Антон ни при чем!
- Антон? Клянусь, чем хочешь!
- Прости, Толя. Я вдруг подумала... Прости...
Артамонова поднимает глаза на Пал Палыча.
- Умоляю, избавьте меня от этого вопроса! Я не могу.

X X X

Томин тем временем беседует с Алексеем Прокопычем, сидя в скверике. Старик держится обходительно и улыбчиво, припрятав свое раздражение.
- Вашей собачке, по-моему, год или около того? - говорит Томин.
- Около того.
- Значит, из конторы по починке времени вы три года как уволились. Но с Артамоновым поддерживали контакты?
- Ах, инспектор, собачка довольно маленькая, вер­но? До слона каких размеров и какого назначения вы намерены ее раздуть?
- Просто интересно, почему вдруг вам подарок. Ны­нешним сослуживцам Артамонов щенка редкой породы не предлагал.
Щепкин постукивает ногтем по стеклу часов.
- Пятьдесят минут, инспектор. А вы как-то все не можете толком сформулировать, что же вас интересует.
- Масса вещей.
- Это заметно.
- В частности, вы.
- Помилуйте - чем?
- Очень хотелось бы услышать, что вы в действи­тельности знаете об Артамонове. О его "Волге". О чемо­данчике.
- Моя Аба сказала бы: хотеть косточку и иметь косточ­ку - далеко не одно и то же! Шучу-шучу, инспектор, по-стариковски. Сам крайне заинтригован. Анатолий ведь был такой добрый и примерный юноша: не пил, не курил...
- Не ухаживал за женщинами?
Щепкин остро взглядывает на Томина.
- Сорок шестой размер. Третий рост, - многозначи­тельно подсказывает инспектор.
- А вас и это интересует? - спрашивает Щепкин, коротко помолчав. - Ах, инспектор, инспектор! Если б вы сразу заговорили о женщинах, а не морочили голову собаками, я бы... Надеюсь, Анатолий простит, что я вас познакомлю с его пассией. Это за городом, по Калужскому шоссе... Ну да, разумеется, от нее он и ехал, когда по­гиб, - подтверждает он, уловив движение собеседника.
Расставшись с Щепкиным, Томин направился в лабо­раторию к Кибрит.
- Будь другом, дай чего-нибудь от головы!
- Цитрамон или анальгин? - спрашивает Кибрит, роясь в ящике.
- Шут его знает, что дашь.
- Для верности глотай обе. Стоп, тут не вода! - зас­лоняет она стакан на столе.
Томин запивает таблетки из графина.
- Кто это тебя допек?
- Один А. П., чтоб его! Чую, надо ухватить, а ухва­тить не за что. - Набирает внутренний телефон, слышат­ся длинные гудки. - Куда-то Паша исчез.
- По-моему, у Скопина.
- Уже на ковер? Эх, работа-работенка!.. А я, между прочим, собираюсь к одной даме легкомысленного пове­дения.
- Пожелать успеха?
- Служебного, Зинаида, служебного! Если старичок не надул, привезу вам пассию Артамонова! Скажи Паше, чтоб дождался, ладно?

X X X

Скопин - генерал-майор, начальник Знаменского, - отнюдь не собирался распекать его.
- Вот такой был серьезный разговор, Пал Палыч, - резюмирует он. - И я рекомендовал вас. Пойдете в на­чальники?
- Очень ценю доверие, Вадим Александрович...- смущенно произносит Знаменский и умолкает.
- Ну-ну, без реверансов. Да? Нет?
- Честно говоря, не тянет... Привык сам вести след­ствие. Люблю докапываться до причин, искать ходы... словом, люблю свою работу, Вадим Александрович. Дру­гой просто не мыслю.
- Кого же предложите вы?
- Да хоть Зыкова!
- Надо понимать, что Зыков работы не любит? По­этому пусть командует? - Скопин усмехается, подловив Пал Палыча. - Предвидел, что будете отпихиваться. Сам когда-то отпихивался... Ладно, к этому вопросу мы еще вернемся. Теперь что касается истории Артамонова...
- Да?
Скопин достает папку из сейфа.
- Я прочел все, что вы сделали. Версий много, но не видно главной фигуры. Артамонов не тянет на самостоя­тельного дельца, согласны?
- Согласен.
Скопин раскрывает папку на месте, заложенном ли­нейкой, заглядывает в чьи-то показания:
- Напрасно вы откладываете прямое объяснение с Артамоновой. Как-нибудь переживет. Может быть, откро­ется причина двойной жизни ее мужа, и тогда разные половинки сойдутся...

X X X

Тихий, утопающий в садах загородный поселок. Непо­далеку слышен шум шоссе.
Томин приближается к небольшому чистенькому домику.
Следом подползает и останавливается машина с тем же шофером, который возил Томина с Знаменским в контору. Пока шофер разминается, а затем пристраивает­ся с книгой на солнышке, Томин успевает войти и представиться.
Мы застаем его и хозяйку в провинциально-уютной комнате "смешанного" назначения: тут и буфет с посу­дой, и трельяж, уставленный парфюмерией, и телевизор под кружевной салфеткой. По стенам развешаны кашпо с незатейливыми растениями и много чеканки, что броса­ется в глаза.
С тахты таращится собака - копия Абы и Фанты.
Хозяйка дома, Снежкова, молода и хороша собой, но с налетом вульгарности. Привычка разыгрывать секс-бомбу поселкового масштаба помогает ей сейчас не те­ряться в присутствии нежданного и неприятного для нее гостя.
- Симпатичный мальчик, жаль, не знакома, - гово­рит она, возвращая Томину фотографию Артамонова. - Это с вами кто-то пошутил. Надо же, в какую даль зазря проездили!
- Совсем уж зазря?
- Ну если в ином смысле... Такого интересного муж­чину грех всухую отпускать.
- Филя, ты тоже не припомнишь?
Томин протягивает фотографию собаке, та ее равно­душно обнюхивает.
- Неблагодарное животное! Это хозяин твоей мама­ши. Соседка - та сразу узнала, - обращается он к Снеж­ковой.
- Ой, да она рада-радешенька наклепать! Со зла, что я вон, - оглаживает стройные бедра, - а она - во! - показывает руками нечто бочкообразное. - И на работу мою завидует, да к тому ж Филя кур у ней гоняет.
- А вы где работаете?
- Преподаю на курсах кройки и шитья.
- Обидно, если ехал зря... Придется показать еще одну картинку.
Снежкова беспечно взглядывает и хватается за сердце.
- Толя!.. О-о-ой...
Услышав из раскрытого окна рыдания, толстая сосед­ка вылезла на крыльцо полюбопытствовать.
Томин вышел из дома, сел рядом с шофером.
- Минут через пятнадцать надо ехать, - угрюмо го­ворит он.
На Петровке Снежкова уже не "вамп", а напуганная и страдающая женщина. Выплакаться не дали, ничего тол­ком не объяснили...
- Не пойму, зачем вы сначала все отрицали, Таисия Николаевна, - говорит Знаменский.
- А если жена подослала? - она делает жест в сторо­ну Томина.
Тот сидит в уголке с видом человека, который больше ни во что не вмешивается.
- Ну-у, частных сыщиков у нас нет... Вы давно встре­чаетесь с Артамоновым?
- Год два месяца.
- Кто-нибудь "сосватал"?
- Нет, голоснула на шоссе, Толя подвез, ну и...
- Ясно. Скажите, что вам известно о его работе?
- О работе?.. - Женщина пожимает плечами.
- Скрывал?
- Кажется, по линии часов что-то... Управляю, гово­рит, ходом времени. Захочу - назад пущу. Хохмил.
- А какие-нибудь побочные занятия? Приработки?
- Я ему не благоверная. Не отчитывался.
- С неблаговерными порой откровенней, Таисия Ни­колаевна.
Снежкова молчит и опять нервно пожимает плечами.
- Ну, хорошо, вернемся к дню гибели Артамонова. Пожалуйста.
- А чего еще рассказывать? - подрагивает она губа­ми. - Побыл-то всего ничего. В четыре уже позвонил домой и засобирался.
- У вас городской телефон?
- Через восьмерку.
- Артамонов с женой разговаривал?
- Нет, не с женой... Он ее сестре звонил.
- О чем?
- Не хотел к теще идти... А эта Аля разоралась, он и поехал...
Чувствуя близкие слезы, Пал Палыч переглядывается с Томиным, тот выходит в коридор. Дергает одну дверь, другую, бормочет с досадой:
- Разбежались!
В криминалистической лаборатории Кибрит тоже стя­гивает халат - собирается домой. Звонит телефон.
- Да... - снимает она трубку. - Валерьянки нет, Шурик. С вами сегодня хоть аптечку заводи!.. Хорошо, попробую что-нибудь найти.
За прошедшие минуты в тоне Снежковой появилась истерическая агрессивность.
- Это мое совершенно личное дело! - заявляет она Знаменскому.
- Таисия Николаевна, я спросил лишь о характере ваших отношений.
- А чего спрашивать?! Чего вы от меня добиваетесь?! Сами не понимаете, какие бывают отношения, если от жены гуляют? Я про это с мужчиной говорить не могу!! Вообще лучше ничего не говорить! - Снежкова утыкает­ся лицом в ладони и бурно плачет.
За ее спиной отворяется дверь, входят Кибрит и Томин. Пал Палыч жестами просит Кибрит побыть со Снежковой, успокоить ее.
- Я вас позову, - шепчет Кибрит.
Мужчины выходят.
Когда Снежкова отнимает руки от лица, она видит на месте Знаменского женщину.
- Вы тоже следователь?
- Нет, я эксперт. Но случайно в курсе: меня посыла­ли на место аварии для осмотра.
- Ой... Вы Толю видели?
- Да.
- Он... сильно мучился?
- Нет, по счастью. Все случилось мгновенно... И лицо совсем не пострадало. Он, наверно, даже испугаться не успел.
- Когда сюда ехали, видели этот поворот. Толя столько ездил, даже поддатый... Он с закрытыми глазами мог! И вдруг... Судьба, что ли?..
- Да, странно... Как вас зовут?
- Тася. А вас?
- Зина, - с едва уловимой заминкой отвечает Киб­рит, решив не разрушать возникшего к ней доверия Снежковой.
- Замужем?
- Замужем.
- И как у вас? - нащупывает Снежкова почву для общения.
- Ну... всяко бывает... - Кибрит предлагает собесед­нице почувствовать себя на равной ноге. - Вы его люби­ли, Тася?
- Это трудно сказать... Наверное, любила, если реву... А другой раз глаза бы не глядели...
Вздыхая и сморкаясь, она начинает изливать душу.
- Знаете, сперва он мне до того понравился, совер­шенно удивительно! Чего-нибудь сделает и покраснеет, представляете? Игорька привозил. С рук у меня не слезал, такой ребенок ласковый. Теперь вырастет - забудет... Мать, Галина эта, раз его наказала, а он ей: Тася, говорит, лучше... А потом... Даже не знаю, как расска­зать... Что-то ему вступило - не угодишь... Разврата захо­телось, - почти шепчет Снежкова. - Представляете? А что я такое могу? Я ж не какая-нибудь! Уличная я, что ли?.. Если, говорит, все обыкновенно, то я и в законном браке имею, а ты научи меня прожигать жизнь. Вы пони­маете? Нет, вы не подумайте, Зина, он был хороший. Если за ним что подозревают - это неправдаТоля был очень хороший. Попроси - все отдаст. Честно. Такие подарки дарил! А недавно вдруг мебель привез. Я даже подумала, может, имею перспективу. Не к жене привез - ко мне. Дом обставляет... Господи, как его угораздило на том повороте?!
Во время разговора Знаменский и Томин топчутся в коридоре. Из кабинета появляется Кибрит, кивает Пал Палычу: можешь допрашивать.
Знаменский уходит к себе.
- Я сейчас, Паша, - говорит Томин. - Что ска­жешь? - спрашивает он у Кибрит.
- Ничего.
- За двадцать минут ничего?
- Шурик, тайна исповеди!..
Снежкова успокоилась и стала словоохотливей. Уви­дев на столе чемодан, она с грустью говорит:
- Толя часто с ним ездил, служебные документы носил.
- Вы их видели?
- Зачем мне их смотреть?
- Таисия Николаевна, женщины ведь наблюда­тельны.
- Ну?
- Как вам кажется, Артамонов приезжал прямиком из города? Или заворачивая еще куда-то в округе?
- Трудно сказать, - отвечает Снежкова после разду­мья. - Но чего ему в округе делать?
- А часто он звонил от вас? На службу или друзьям?
- Нет, только жене: "Галочка, задержусь, работаю с Климовым". Я после шутила: приезжай, говорю, работать с Климовым, я соскучилась.
Знаменский с досадой убирает в сторону чемо­дан, вошедший Томин понимает, что допрос почти бесплоден.
- Вам не случалось бывать у знакомых Артамонова или принимать их у себя?
- Привозил одного старика как-то. Не помню, как зовут.
- Плешивый и носатый? - полувопросительно встав­ляет Томин, имея в виду владельца Абы.
- Да. И еще Антона. Это уже весной. Друг его. Тоже знаете?
Пал Палыч и Томин оживляются при имени Антон.
- Пожалуйста, все, что припомните.
- Ну, Толя заранее сказал, что будет гость, и давай, мол, постарайся встретить на высшем уровне. Хорошо, у соседки свинья опоросилась. Пришлось кланяться. Сдела­ла я молочного поросенка заливного, пальчики обли­жешь. Парад, конечно, навела...
Воспоминание относится к разряду приятных, и Снежкова погружается в него с удовольствием.
...За празднично накрытым столом сидят Артамонов и Бардин. Звучит музыка. Прифранченная хозяйка играет глазами и мечется между кухней и гостями. Бардин холод­новато любезен, его забавляют старания Артамонова про­извести впечатление.
- Как тебе Тася?
Бардин улыбается Снежковой, та, прервав хлопоты, ждет оценки.
- Красивая женщина, хорошая хозяйка. Чего еще желать?
- Благодарю за комплимент, - воркует Снежкова. Бардин представляется ей весьма привлекательным муж­чиной.
- Валяй, соблазняй его, валяй! - смеется Артамонов и подталкивает ее к шурину.
- Попозже, - обещает Снежкова.
- Сначала гарнитур посмотрим, - решает Арта­монов.
Хозяйка отпирает им комнату, загроможденную до­рогим кабинетным гарнитуром. Мебель просто составлена сюда, книжный шкаф без книг, письменный стол без единой бумажки.
Артамонов с победоносной ухмылкой плюхается в кресло.
- Сила?
- Зачем тебе?
- Ну... красиво, приятно. Посижу, о чем-нибудь по­думаю.
- Подумать тебе полезно, - со скрытым раздражени­ем роняет Бардин...
- Я слушаю, Таисия Николаевна, - прерывает Пал Палыч воспоминания Снежковой.
- Знаете, Толя чувствовал свою гибель! - вдруг вы­паливает она. - Такой был тоскливый и никак не хотел ехать! Перед дорогой он зашел в кабинет...
...На диван брошены плащ, шляпа и пресловутый чемодан. Артамонов бесцельно бродит по комнате, отре­шенно разглядывая пустые полки и голый стол, трогает пальцем верхнюю доску шкафа.
- Неизвестно, откуда пыль, - бормочет Снежкова. Прислонясь к косяку, она наблюдает за Артамоновым. Тот садится в кресло, подпирает голову кулаком и зас­тывает.
- Толюшка! - не выдерживает женщина. - Ну чего ты так переживаешь?!
- Не мешай. Я думаю о жизни.
От непривычности ответа Снежкова теряется...
- Я, говорит, думаю, - повторяет она теперь Зна­менскому и Томину. - "Не мешай думать", понимаете? Он предчувствовал! Он как знал!
- Умоляю вас не плакать! - вскакивает Томин. - Поговорим о другом. Вот вы познакомились. Кстати, где? Голосовали ближе к городу или уже недалеко от поселка?
- А при чем поселок? Я к тете ездила в Сосновку. Это по Киевскому. На возвратном пути Толя и подвез.
- Он был с чемоданом? - спрашивает Знаменский. Оба настороженно ждут ответа.
- Да, спереди в ногах мешался. ("Заладили с этим чемоданом", - думает она в раздражении).
Наутро после допроса в кабинете Знаменского прово­дится опознание. Как положено, вместе с двумя другими мужчинами того же примерно возраста и комплекции Снежковой показывают Бардина.
- Знаете ли вы кого-либо из этих людей? - обраща­ется Пал Палыч к Снежковой.
- Да, в середине - Антон.
"Зачем нужна столь официальная процедура? - дума­ет она. - Может быть, она чревата опасностью для обхо­дительного, любезного Антона?" И, глядя на него с неловкостью, Снежкова добавляет:
- Извините...
- Пожалуйста, Тася, пожалуйста, - иронически улы­бается тот.
Звонит городской телефон.
- Минуточку, - говорит Пал Палыч в трубку и кла­дет ее на стол.

X X X

Артамонова позвонила Знаменскому из дому, по на­стоянию сестры. И теперь объясняет следователю причи­ну своего звонка. Прижав трубку к уху, Артамонова ждет, пока Пал Палыч освободится.
- Товарищ Знаменский?.. Это Артамонова. Простите, что мешаю, но каждый день неизвестности - для меня мука!.. Приедете?.. - Предложение Знаменского неожи­данно. - Нет, пожалуйста, раз вы считаете... Я немного нездорова, застанете в любое время. До свидания.
- Сюда?! - всплескивает руками Бардина.
- Да.
- Галочка, только не пугайся, это, наверно, с обыском.
Артамонова своим характерным жестом вскидывает руки к вискам.
- Боже, до чего я дожила!
- Где у тебя фотографии, письма? Я унесу, чтобы не рылись. Хоть это!
- Нет, Аля. Пусть обыскивают! Мне прятать нечего.
Бардина понимает, что ей надо как-то подготовить сестру.
- Галочка, родная... - начинает она, терзаясь тем, что предстоит выговорить. - Это ужасно, но я наконец должна тебе рассказать кое-что... Лучше уж я...

X X X

- Весьма пышная церемония, - улыбается Бардин, оставшись после опознания с Пал Пальнем. - И велика вам радость, что Толя возил меня к своей бабенке?
- Возил, между прочим, на "Волге", показывал до­рогую мебель и так далее. Следовательно, вы знали о его второй, тайной жизни.
- Хм... Один - ноль.
- И безусловно догадывались, что дело не чисто. Человек вы неглупый, бывалый.
- Даже сиделый, - замечает Бардин, поняв, что Пал Палычу известно о его судимости.
- Да, не скрою, поинтересовался вашим прошлым.
- И представляете, что я за фрукт, - это звучит в вашем голосе.
- Разубедите, если не так.
- Хорошо, - помолчав, соглашается Бардин и, решившись, рассказывает уже без понуканий. - Зало­жили меня тогда собственные коллеги. Два резвых мо­лодых человека сдали органам. Я был слишком силь­ный конкурент. Но я успел сесть, когда за валютные операции еще давали два года. Пока за проволокой - казалось ужасно много. Но едва приехал домой - указ: до высшей меры. И читаю в газете, что те резвые молодчики пошли под вышку. Представляете, что я чувствовал?
- Надеюсь, не только злорадство?
- Что вы! Готов был благодарить за прежнюю под­лость! Решил: стопСудьба подарила жизнь - но четко предостерегла. Не скажу, что я суеверный, но мистичес­кое было ощущение. Да... Ну, вспомнил свое музыкальное образование, пристроился работать, женился. Теперь вот средней руки организатор в области легкой музыки. Как валютчик был гораздо талантливей. Но зато на каком боку лег, на том и просыпаюсь.
- Ладно, верю. Но тогда я спрашиваю вас, спраши­ваю человека, который со всем этим покончил: зачем вы меня путали разными баснями?
- Старый служака, что вел мое дело, твердил клас­сическую фразу: "Следствию все известно, советую при­знаться". Сейчас следствию, видимо, почти ничего не известно, и все равно советуют признаться... - Бардин говорит скорее грустно, чем насмешливо. - Вы не учи­тываете одного обстоятельства, Пал Палыч. В происходя­щей драме центральное лицо - не я, не вы, не погибший Толя, а его жена, Галина. Вам - служба, мне - семейные неприятности. Над ней же в буквальном смысле разверз­лось небо! Не встречал человека, настолько помешанно­го на честности и долге. Обычной женщине стыдно, скажем, не иметь модного пальто. Галине стыдно иметь что-нибудь, чего у других нет!
- А чем плохо?
- Скучно! Я к ней очень привязан - выросла на глазах. Но скучно. Ходячая добродетель.
- Она знает про вашу судимость?
- К сожалению.
- И не верит в ваше перерождение.
- Она верит, что горбатого могила исправит. - В его тоне застарелое раздражение. - Думаете, мы с Алей сочинили про находку в расчете на какое-то там вознаг­раждение? - Он машет рукой. - Да Галина и не взяла бы ни за что! Чужие деньги. Но... ее надо понять. Смерть, похороны - это она перенесла стоически. Выходит, с одной стороны, - железный характер. А в то же время ее свалить ничего не стоит. Расскажи я про Анатолия всю правду - сразу, и неизвестно, где потом искать: в пси­хушке или под трамваем! Так что мы больше Галине голову морочили, не вам. Чтобы на тормозах, понимаете? К тому же надо было чем-ничем сдвинуть ее с идеи, будто я свернул на старую дорожку и Анатолия потянул.
- Давайте поближе к протоколу.
Бардин кивает.
- Значит, так. Узнав об аварии, я объяснил своей жене вероятное происхождение обнаруженных денег. Она, естественно, ничего не подозревала.
- Совсем уж ничего?
- Только то, что Толя погуливает, - твердо говорит Бардин. - Ей и того хватало, чтобы волчицей рычать... Так вот, мы взвесили возможную реакцию Галины Артамоновой - и изобрели историю с находкой.
Знаменский коротко записывает.
- Но вы еще прежде сымпровизировали заем на ка­тер, - напоминает он.
- Сами спровоцировали, Пал Палыч, - усмехается Бардин. - Притворились простачком, грех было не по­пробовать. Я только с суммой ошибся, а так-то Климов - лакомый кусок, чтобы отманить следствие в сторону.
- Вы имеете в виду его приятеля Муромского?
- Раскопали? Обидно, что не увлеклись этой версией. Вы бы в ней увязли как в болоте!
- Потому и не увлеклись. О Муромском вы слышали от Артамонова?
- Ну да. Климов - Толе, Толя - мне.
- Сколько усилий, чтобы пощадить нервы своей род­ственницы!
- Есть ехидное подозрение, если позволите... Вы тоже щадите ее нервы?
- Следственная хитрость, - парирует Пал Палыч. - Да?.. - берет он трубку зазвонившего телефона. - Еще тут, Саша, заходи, - приглашает он Томина.
- Антон Петрович, а не проще ли было удержать Артамонова, чем теперь вот...
- Прошляпил. Несколько месяцев был на гастролях, вернулся, вижу: глаза в разные стороны. Раньше, правда, проскальзывало: серое существование и ничего не имею, другие берут от жизни. Явно с чужого голоса, я не придавал значения. Конечно, поговорили. Объяснил ему, что он не создан для коммерции, тем более с Галиной под боком. Попусту. Уже понесло.

X X X

В ожидании приезда Знаменского между сестрами про­исходит тяжелое объяснение.
- Не могу понять, - шепчет Артамонова уже в изне­можении от всего, что пришлось услышать.- Как - вторая машина?
- Новая, Галочка, "Москвич" в гараже стоит целехонький... - Бардина всхлипывает. - И никто с Толей не ехал. Вещи в машине были его собственные.
Некоторое время обе молчат. Артамонова сидит на­пряженно, крепко ухватившись за подлокотники, будто кресло вот-вот уплывет из-под нее.
- Все время притворялся... лгал... Он же не был та­кой... раньше... Добрый... веселый... Он хороший был, Аля... Нет, я не понимаю... Помнишь, как мы первый раз поехали на "Москвиче"?
- Позапрошлым летом, - сквозь слезы отзывается Бардина.
- Да, - шепчет Артамонова, - позапрошлым летом.
...Это был для Артамонова день торжества, день сбыв­шейся мечты: его горбатенький "москвичек", возрожден­ный из груды лома, резво и полноправно катил по улицам города.
- Ты замечаешь, как берет с места? - спрашивал. Артамонов сидевшего рядом Бардина. - Замечаешь?
- Мм, - одобрительно мычал тот, чтобы не омрачать Анатолию лучезарного настроения.
- Теперь я буду тормозить, обрати внимание... Сила?
- Толька, я не автомобилист!
- Но ездишь же ты в такси, например. Неужели не видишь разницы?
- Вижу, - засмеялся Бардин. - В такси коленками не упираешься...
- А, перестань! Это все, - Артамонов пренебрежи­тельным жестом обвел поток машин, - по сравнению с моим "жучком" - дрянь, будь уверенЗаводская сборка, скорей-скорей, колеса крутятся и ладно. А у меня, Анто­ша, ручная подгонка, предел точности. Не мотор - хронометр!
Пока Артамонов хвастался машиной, сестры на зад­нем сиденье забавляли Игорька.
- Как ему - нравится машина? - спросил Арта­монов.
- Улыбается, - весело ответила жена.
Артамонов нашел местечко на стоянке, все вышли и направились к воротам парка.
Артамонов раз-другой оглянулся на ходу полюбовать­ся "жучком". Нет, безусловно, всякие там "Жигули" и "Волги" меркнут рядом с его сокровищем!..
В парке буйно цвели клумбы, дети толпились вокруг аттракционов.
- Эх, - сказал Артамонов, минуя мужчин, сгрудив­шихся возле пивного ларька, - теперь уже и кружечку не пропустишь: за рулем! - Но прозвучало это не сожалею­ще, а, напротив, блаженно...
Вертелась детская карусель, визжали малыши, проно­сясь на лошадках мимо ожидающих за оградой мам и бабушек. На руках у Артамоновой таращился Игорек, завороженный пестрым зрелищем.
И вдруг скрежет, вращение замедлилось. Карусель остановилась.
- Слазьте, ребята! - возник откуда-то дюжий му­жик. - Поломка!
Ребятишки слезать не хотели, те, кто ждал своей очереди, галдели, не желая расходиться. Кто-то из взрос­лых потребовал вызвать техника.
Артамонов нырнул под ограду и направился к "кару­сельному начальству". О чем-то они там заспорили, му­жик замотал головой, но потом все же допустил добро­вольного ремонтника к механизму.
- Дяденька пошел чинить? - спросил Артамонову тоненький голосок.
- Да, - улыбнулась та.
- А он починит?
- Починит.
И действительно починил. Разве мог он видеть чье-то огорчение в такой счастливый для себя день?
Снова кружилась карусель и радовалась детвора. Арта­монова ласково и спокойно смотрела на мужа, оттирав­шего запачканные руки.
Как все было хорошо!..
И как теперь все ужасно...
- Зачем?.. Зачем?.. Зачем?.. - повторяет Артамонова в пространство. - Ну зачем же?! Хоть бы спросить...
- Аля, когда началось... все это? - глухо произносит она, помолчав.
- Года полтора назад, - тяжело выдавливая слова, говорит сестра.
- И ты знала?!
- Ничего я раньше не знала! Я бы ему глаза выцара­пала! Антон уже после аварии сказал.
- Но Антон знал! И ни слова?! Аля, этому нет назва­ния!..
В кабинет Знаменского входит Томин.
- Как вы только разыскали несравненную Тасю? - говорит Бардин, здороваясь. Он оборачивается к Пал Палычу и вздыхает: - Самое смешное, что все это было абсолютно ни к чему. Очень любил жену, сына. Вкусы непритязательные. Вообще простецкий, славный парень. Ему бы пахать или слесарить... Я когда-то летал ужинать в город Ереван и умудрялся получать удовольствие! На то нужен особый склад. А Толя рожден для мирных, здоро­вых радостей... В последнее время уже понял, что живет "на разрыв". Еще бы немного - и мог образумиться. Жаль, не успел.
- Откровенный разговор? - спрашивает Томин.
- В таких пределах, - отзывается Знаменский, пере­давая ему протокол на одном листе, пробежать кото­рый - минутное дело. - Возникают вопросы?
- Два совсем маленьких, - невинно подыгрывает Томин. - Кто впутал вашего шурина? И во что впутал?
Бардин, стреляный воробей, сдержанно улыбается.
- Рад бы ответить!
- Антон Петрович! - укоризненно восклицает Зна­менский.
- Что поделаешь. Толя был слабовольный, да, но надежный парень, не трепло. Сочетание этих качеств, вероятно, и привлекло, понимаете?
Томин готов отпустить сердитое замечание, Знаменс­кий останавливает его жестом.
- Напомню одну мелочишку, Антон Петрович. Когда мы впервые обсуждали аварию на шоссе, вы поинтересо­вались: по дороге туда или обратно? Узнали, что обрат­но, и тотчас смекнули - крупная сумма!
- Да? - машинально роняет Бардин.
- Да. А я смекнул, что товарищ Бардин, стало быть, в курсе.
- В самых общих чертах, Пал Палыч. Наверняка не больше вашего. Насколько понимаю, через Анатолия про­ходила туда документация, обратно - деньги. Какая-то шарашка в области.
- По Киевскому направлению? - нажимает Томин.
- Да, кажется.

X X X

Однокомнатная квартира Артамоновых. Тут чисто, прибрано, немного голо. Обстановка до аскетизма проста. Комнату "утепляет" лишь детская кроватка, да горка игрушек на столике у окна. Единственное украшение стен - десятка два образцов чеканки разных размеров. Знаменский их задумчиво рассматривает, ожидая возвра­щения хозяйки, которая умывается в ванной.
Первый этап разговора уже состоялся, и ее худшие опасения окончательно подтвердились.
Артамонова входит в сопровождении собаки.
- Простите... минутная слабость.
- Вы увлекаетесь чеканкой? - Пал Палыч старается не выдать заинтересованности.
- Толе нравилось. С прошлого года начал собирать... Можно не развлекать меня светской беседой. Я действи­тельно взяла себя в руки. - Она напряжена, натянута до звона, но голос ровный, глаза сухие.
- Галина Степановна, случалось, что муж работал дома с документами?
- Иногда приносил и что-то заполнял по вечерам. Раза два в месяц.
"Два раза в месяц выдают, например, зарплату..." Пал Палыч машинально берет поролоновую игрушку, сжимает и следит, как она принимает прежнюю форму. Артамоновой чудится невысказанный вопрос.
- Игорек у Аллы. Она опасалась обыска, ребенок мог испугаться. Вы будете делать обыск?
- Если ваш муж хранил какие-нибудь бумаги... то я бы посмотрел, с вашего разрешения.
- Письменного стола у него нет. Верстачок - вы ви­дели - и инструменты. - Она достает из шкафа две небольшие коробки. - Здесь семейные фотографии, здесь справки и квитанции... Еще вот, - поверх коробок ложится небольшая пачка поздравительных открыток и писем, перевязанная шнурком. - А это я нашла за кни­гами.
Знаменский берет протянутый бумажник, бегло про­сматривает содержимое и возвращает: ничего важного.
- Когда в квартире был ремонт?
Артамонова не отвечает, делая досадливый жест.
- Извините, - настаивает Знаменский, - но вопрос о ремонте имеет вполне определенный смысл: свежие обои и побелка могут скрывать следы тайников.
- Ремонтировали в семьдесят восьмом, как въехали.
- А позже муж что-нибудь переделывал?
- Собирался оборудовать кухню. Но потом все мень­ше бывал дома и...
Знаменский понимающе кивает.
- Не планировал он сменить место работы?
- Н-нет. Очень вымотался, пока был техником-смот­рителем. Не умел поддерживать дисциплину и работал за всех. Водопроводчик запил - Толя сам чинит краны. Кто-то в котельной прогулял - Толя бегает включать подкач­ку. Каждые четыре часа, круглые сутки. Говорил уже: мечтаю сидеть на стуле. Даже поступил на заочные курсы счетоводов.
- И кончил? - оживляется Пал Палыч.
- Кончил.
"Значит, знаком с бухгалтерским учетом. Не это ли объясняет его функции в шарашке?" - думает Пал Палыч.
- Сядем, Галина Степановна?
- Пожалуйста, садитесь. Мне легче стоя... - Она к чему-то готовится. - Мне надо спросить: Толя нанес стране материальный ущерб?
- Ну... в подобных случаях без ущерба не бывает.
- Мой долг - возместить, насколько возможно. Я буду выплачиватьБрать дополнительную работу и вно­сить государству. Нужно написать заявление?
Пал Палыч смотрит на нее в замешательстве. Женщи­на говорит безусловно серьезно и искренне. Есть вещи, которые нельзя имитировать.
- Вряд ли это справедливо по отношению к вам и к сыну, - произносит он после изрядной паузы.
- Для меня это вопрос чести и самоуважения!
Артамонова работает секретаршей. Оплотом всех ее планов служит пишущая машинка, стоящая тут же в ожидании, когда ей придется трещать вечера и ночи напролет, чтобы "смыть позор" и "возместить ущерб".
Наивно? Пожалуй. Даже немного комично. Но по су­ществу? Скучноватая "ходячая добродетель" в экстремальной ситуации обернулась готовностью к подвижни­честву во имя своего символа веры. И то, что до сей поры настораживало Пал Палыча, - ходульность фраз, излишний пафос - становится понятным; возникает сердечность, которой недоставало в его общении с Артамоновой.
- Стране не нужно, чтобы вы приговаривали себя к каторжным работам! - говорит он и, видя, что та поры­вается возразить, придает голосу строгость: - Оставим идею искупления, Галина Степановна. Следствие про­должается, и пока наша общая задача довести его до конца!
Артамонова, притихнув, ждет.
- Мы ищем в окружении Анатолия того человека, который втянул его в темные дела. - Увидя, как женщи­на сжалась, он добавляет: - Бардина можете вычеркнуть.
- Та женщина... вы ведь знаете? Если она требовала денег, она могла толкнуть... Толя любил ее? - Вопрос вырывается помимо воли.
- Нет. Она в общем-то немного для него значила, эта женщина. Анатолий изменял не столько вам, сколько себе. Понимаете?
Знаменский снова возвращается к чеканке, разгляды­вает. Снимает, чтобы проверить, нет ли на оборотах товарных ярлыков. Аккуратно вешает обратно.
- Мне пора, Галина Степановна. До свидания.
- До свидания... - Она не ожидала, что все так быст­ро кончится.
Знаменский на площадке дожидается лифта. Вдруг отворяется дверь.
- Пал Палыч!
Выдержка оставила женщину. Она едва владеет собой, говорит с паузами:
- Вот вы... вы знаете жизнь, реальную... Скажите, была я права? Толя называл меня "вечная пионерка"... Я с ним теперь все разговариваю, разговариваю... ночи на­пролет, чтобы понять... Все спрашиваю и спрашиваю. Иногда мне кажется, я его слышу, он говорит... ужасные вещи. Если бы не твои железные принципы... ты по уши в иллюзиях... Если бы не ты, я не убегал и был бы жив. Может быть, - переходит она на шепот, - я неверно жила и думала? А правы те... другие?..
Знаменский молчит. Он может сказать, что все слу­чившееся с Артамоновым - аргумент ее правоты. Но назидательные слова здесь не к месту.
- Нет, не надо! - отшатывается Артамонова. - Я должна сама... все решать сама!
Пал Палыч молча наклоняет голову и осторожно прикрывает красиво обитую дверь квартиры.

X X X

Туго движется расследование, ох, туго! Вот Кибрит беседует с председателем совета, утверждающего ассор­тимент художественно-прикладных изделий.
Кабинет его сочетает черты административного стиля с небольшой выставкой образчиков продукции: керами­ка, дерево, чугунное литье, плетенье из соломки. Предсе­датель передает Кибрит четыре металлические пластины с заурядной чеканкой, на которых болтаются круглые сургучные печати УВД.
- Возвращаю в целости.
- И что скажете?
- Наше производство. Месяц назад партия пошла в торговую сеть. Сюжет, пожалуй, не из лучших, но как декоративное пятно в интерьере... - Он отставляет че­канку на край стола и прищуривается.
- Нас волнует не столько сюжет, сколько возмож­ность махинаций вокруг, - усмехается Кибрит.
- Комбинат чист! Недавно закончилась комплексная ревизия - полный ажур. Если обещаете вернуть, дам экземпляр акта.
- Вернем. Еще меня просили узнать: этот цех, - ока указывает на чеканку, - не в области?
- В городе.
- А за городом есть у комбината склады, базы, фи­лиалы?
- Нет, все здесь...
Эти же не оправдавшие надежд Пал Палыча экземп­ляры чеканки лежат на столе в следственном кабинете. В сборе вся троица.
- А все-таки! Ладно, что понавешаны дома. Ладно, у любовницы. Но на кой шут вез еще в машине четыре штуки? Причем одинаковые и без торговых ярлыков!
- Ну, купил и вез, - возражает Томин. - Может, он их дарил. С подарков всегда цену сдирают.
- Если купил для подарка - в магазине завернули бы в оберточную бумагу, а не в газету.
- А какая газета?
- "Сельская жизнь" от двадцать пятого мая, - уточ­няет Кибрит.
- "Сельская жизнь"... Кстати, о селе. Мне не присни­лось, что ты брала пробы грунта с колес?
- Я с этими пробами уже людей замучила, Шурик! Сначала ведь ориентировались на Калужское шоссе. Ну и никакого толка. Если же танцевать от Киевского, то есть одно похожее место.
- И скрываешь от следствия! - обрадованно воскли­цает Пал Палыч.
- Нет, рассказываю, но перебивают.
- Молчим, - смиренно складывает руки Томин.
- Только не ждите чудес! В грунте обнаружилась при­месь химиката, который употребляют в борьбе с дубовым шелкопрядом. Районный лесопатолог участ...
- Кто?
- Лесопатолог, Шурик. Лесной врач. Он участвовал в экспертизе и начертил примерную схему. - Кибрит дос­тает из папки лист машинописного формата. - Вот смот­рите: шоссе. Это лесной массив, который в прошлом году обрабатывали с самолета. До него километров семь. - Она обводит большое заштрихованное пятно, вытянутое вдоль шоссе. - Здесь поле и сосновая роща. А вот проселочная дорога. - Кибрит показывает направление, пер­пендикулярное шоссе.
- Через рощу, через поле в зараженный массив? - прослеживает Пал Палыч дорогу. - А дальше?
- Дальше - увы! После дубняка она разветвляется, след потерян.
- Единственная дорога на этом участке? - перепро­веряет Томин.
- Единственная проезжая для легковушек.
- Ага... Тогда здорово, братцы! Мы знаем место, где деньги выехали на шоссе!
- Но откуда выехали?.. Надо прикинуть на карте этот поворот и радиус поиска. Придется отрабатывать объект за объектом: поселки, предприятия...
Томин вскидывается.
- Ох, долго! Пока мы набредем на ту шарашку, ее по кирпичику разнесут. Время, Паша, время!
- Что ты предлагаешь? Не вижу, кого еще допраши­вать и о чем. Связи Артамонова не доработаны.
- Нет у него больше связей! - в сердцах восклицает Томин. - Копай вглубь те, которые есть!
- Без драки! - вмешивается Кибрит.
Томин переходит на вкрадчивый тон.
- Слушай, Паша, предложу-ка тебе одного старичка. По профессии часовщик. Когда стал прихварывать, уст­роился завтехотделом в контору по ремонту часов. Три года на пенсии. Очень прелестный старичок!
- Чем?
- Во-первых - А. П. Во-вторых, имеет собачку, род­ную дочь артамоновской Фанты.
- А, опять ты с Щепкиным!
- Опять. Купи, Паша, недорого отдам!
- Пал Палыч, берегись, - шутя отговаривает Киб­рит. - Сплавляет лежалый товар.
- Лежалого не берем.
- Начальник, обижаешь! Нет, серьезно. Он за свои семьдесят пять лет ни разу не привлекался. Но, думаю, и участвовал и состоял. Вперемежку с часовым делом нема­ло крутился в артелях, знакомства могли сохраниться - ого-го! Мне он понравился с первого взгляда.
- Тебе много кто нравился, - припоминает Киб­рит. - И обойщик дверей, и шурин, и какой-то еще беглый на даче.
- Саша, допустим даже, что все на свете ему извест­но. Дальше? "Присаживайтесь, пожалуйста, товарищ Щепкин, - говорю я. - Будьте любезны, просветите. Нам надо бы узнать следующие фактики". Или как?
- Нет. Будьте любезны, товарищ Щепкин! - Томин произносит фразу с категорической, не допускающей возражения интонацией. - Не на цыпочках, а с ходу, прыжком! Не "надо узнать", а "мы знаем"! Чем мы рискуем, в конце концов?Твоя чеканка, Зинин поворо­тик и мой старичок. Ну? Идет?

X X X

Положив руки на набалдашник антикварной трости, Щепкин, элегантный старый джентльмен, скептически наблюдает за разыгрываемым перед ним спектаклем.
Пал Палыч и Томин тщательно отрепетировали ре­шающий "прыжок". Они очень заняты и пока не обраща­ют на Щепкина ни малейшего внимания.
- Оформи в срочном порядке! - Знаменский переда­ет Томину некий бланк.
- Понял, - серьезно отвечает тот, вынимая из порт­феля запечатанную и опломбированную картонную ко­робку. Он водружает ее перед Знаменским. - Я пару звоночков, не возражаешь?
Пал Палыч делает великодушный разрешающий жест. Томин пристраивается так, чтобы видеть Щепкина в профиль, придвигает телефон и несколько раз набирает внутренний номер.
- Занято и занято! - ворчит он и отстраняет трубку от уха, чтобы были слышны короткие гудки.
Возясь с телефоном, он наблюдает за Щепкиным. Его задача уловить, какова будет реакция на содержимое коробки.
А Пал Палыч целиком поглощен ее распаковывани­ем. Вооружился ножницами, разрезает веревочки, не­спешно снимает печати. Достает из коробки плотный опечатанный пакет. Сосредоточенно вскрывает его и стопкой выкладывает на стол чеканки, изъятые из ма­шины Артамонова.
Процедура с распломбированием и распечатыванием невольно вызвала внимание и некоторую насторожен­ность Щепкина. А поскольку следователь на него не смот­рит, будто забыл, то самоконтроль у старика ослаблен, и при виде чеканки он на мгновение меняется в лице. Томин это засекает. И когда Знаменский, убрав со стола всю тару, оборачивается к нему, Томин кладет трубку и подмигивает: сработало!
Пал Палыч усаживается против Щепкина и спраши­вает весело и напористо:
- Как вам нравятся эти изделия, Алексей Прокопыч?
- Я к подобным штукам равнодушен, - неторопливо откликается Щепкин.
- Даже если ехать по Киевскому шоссе? И потом свернуть налево? - с расстановкой говорит Знаменс­кий. - Мимо деревни Сосновка?
Чувствуется, что вопросы бьют в цель, но старик крепится.
- Нет, - говорит Щепкин, точно от него и впрямь ждали художественной оценки. - У меня другие эстети­ческие критерии. Я часовщик.
- Но с большим опытом организации всяких артелей и тэ дэ. Не так ли? - наступает Пал Палыч.
То, что Щепкин подчеркнуто пропустил мимо ушей вопрос о дороге мимо Сосновки, лишь подтверждает, что Знаменский и Томин "взяли след".
Упоминание артелей Щепкина не радует.
- Ну и что? - с неприязнью произносит он.
- Констатация характерного факта. Не менее характер­но, что вы проигнорировали мой предыдущий вопрос. Это психологическая ошибка, Алексей Прокопыч. Если б вы не поняли его подоплеку, то непременно задали бы встречный вопрос: при чем тут Киевское шоссе и какая-то деревня?
- Что еще за подоплека? - уже напряженно спраши­вает Щепкин.
- Хотя бы эта! - весело отвечает Знаменский и по­стукивает по столу конвертом с надписью "А. П.". По нему не скажешь, что он выложил последний козырь. Напротив, впечатление, будто в запасе имеется еще не­мало улик против Щепкина.
- Не к лицу нам с вами в кошки-мышки играть, Алексей Прокопыч. Взрослые же люди!
- Считаете, вы меня обложили? - вскипает Щепкин и стукает тростью об пол. - Изобличили? Да чтобы так со мной разговаривать, молодой человек, вам еще носом землю пахать и пахать!.. Минутку, - останавливает он сам себя и щупает пульс. Движение привычное, даже не надо следить по часам, чтобы различить учащенность и пере­бои. Щепкин долго смотрит в окно, отвлекаясь и посте­пенно возвращая себе душевное равновесие.
Знаменский и Томин переглядываются, но не нару­шают молчания.
Оторвавшись наконец от окна, Щепкин возвращается к прерванной фразе, но тон у него теперь спокойный, даже философски-юмористический. Он как бы выверяет его по внутреннему камертону, если реплика не соответ­ствует "стандарту", Щепкин повторяет ее иначе - по­правляет себя.
- Да-а, молодые люди, пахать бы вам и пахать носа­ми... Но - ваше счастье: мне категорически запрещено нервничать. Прописаны положительные эмоции и юмор. Как-никак два инфаркта - это обязывает... Вдруг что-нибудь да и выйдет у двух энергичных молодых людей! - добавляет он спокойно и снисходительно. - Очень вред­но тревожиться. Мой доктор сочинил мудрую присказку на аварийный случай: "На кой бес мне этот стресс". - И он повторяет на разные лады: - "На кой бес мне этот стресс?", "Ну на кой бес мне этот стресс!.." - Щепкин гипнотизирует себя, улыбается и констатирует: - Все в порядке. Итак, по-дружески и по-деловому. Я облегчу жизнь вам, вы - мне. Драгоценный остаток моей жизни.
- Давайте не торговаться! - твердо заявляет Томин. - Неподходящее место.
- Храм правосудия? - Щепкин смеется. - Ах, инс­пектор, вы еще верите в свое дело на земле? Люди всегда будут стараться обойти закон.
- А другие будут за него бороться.
Старик легко соглашается:
- Верно, диалектика жизни. И, смешно, ситуация вынуждает меня вам помочь. Хотя ничего бесспорного против меня нет. Только - подаренный щенок. Пал Палыч, сейчас какое веяние: собачка - смягчающее обсто­ятельство или отягчающее?
- Смягчающее. По крайней мере, с моей точки зрения.
- Вот с этим человеком я буду разговаривать! Так-то, инспектор!
Друзья разыгрывают классический дуэт на допросе: один жесткий, другой мягкий. Мягкий при этом достига­ет большего, чем в одиночку.
- Ближе к делу, а? - предлагает Томин.
- Торопиться тоже вредно! - Щепкин прислушива­ется к произнесенной фразе: не позволил ли себе рассер­диться на нетерпеливого инспектора? - Торопиться вред­но, но и спорить вредно, - рассуждает он. - Беда... Так вот, Пал Палыч, очень скромно: я хочу вернуться сегод­ня домой, а в дальнейшем умереть у себя в постели под присмотром любимого доктора. В камере душно, жестко и посторонние люди... За меня: чистосердечное признание, собачка, почтенный возраст, два инфаркта и куча прочих тяжких недугов.
- Приплюсуйте сюда щедрость! - решительно гово­рит Томин.
- То есть?
- Добровольно отдайте незаконно нажитое!
- Почему он такой мелочный? - спрашивает Щеп­кин у Пал Палыча.
- Боюсь, он прав.
- Отдать ни за что ни про что? Помилуйте, это грабеж! Нет-нет! Впрочем... На кой бес? На кой бес... А, будь по-вашему, пропади оно пропадом! - Старику труд­но остаться равнодушным, и он снова устремляет взгляд в окно. - Здоровье всего дороже...
Знаменский прерывает паузу.
- Где можно получить документы о состоянии ваше­го здоровья?
Щепкин достает справки - они предусмотрительно приготовлены и сложены в небольшой изящной папочке.
- Вверху телефоны для проверки, - поясняет он.
Томин заглядывает через плечо Пал Палыча в папку. Брови его ползут на лоб.
- Богатейший ассортимент! И все без липы?
- Увы. Честно приобрел на стезях порока и изли­шеств... Я пожил со смаком, инспектор! - добавляет он, зачеркивая горечь последних слов. - Все имел, всего отведал!
- Доложу прокурору, - говорит Знаменский, кончив проглядывать медицинскую коллекцию Щепкина.
- И объясните: чтобы дать показания, мне нужно дожить до суда. Это и в его интересах.
Пал Палыч убирает в сейф чеканку и папку со справ­ками. Кладет перед собой бланк протокола допроса и берется за авторучку.
- Стол накрыт, признаваться подано! - возглашает Томин.

X X X

После допроса Знаменский и Щепкин едут в машине по Киевскому шоссе. Они на заднем сиденье, рядом с шофером - сотрудник УБХСС Орлов.
- Вредна мне эта поездка, - вздыхает Щепкин. - Никитин человек невыдержанный, могу нарваться на оскорбления. А денежки пока у меня. Нужные сведения у меня. Вы, Пал Палыч, должны меня беречь как зеницу ока. Пушинки сдувать!
- Да-да, - усмехается Знаменский. - "На кой бес..."
Машина проезжает мимо загородного ресторана. Па­мятно Щепкину это нарядное стилизованное здание. Здесь он совращал Артамонова, когда понадобился ему верный человек для шарашки...
...Они сидели тогда вдвоем за столиком - Артамонов лицом к залу, где кроме русской речи слышался и говор интуристов, а в дальнем конце играл оркестр.
Отвлекаясь от разговора со Щепкиным, он осматри­вал пары, направлявшиеся танцевать, убранство и осве­щение зала - все ему было тут в диковинку, вплоть до сервировки и заказанных блюд. Хозяином за ужином был, естественно, Щепкин.
Он только что кончил что-то рассказывать, и с лица Артамонова еще не сошло изумленное выражение.
- Алексей Прокопыч, я не пойму, это, ну... нелегаль­но, что ли?
- Помилуй, Толя, как можно! Все официально офор­млено, средства перечисляются через банк. Гениальная комбинация! Деньги из ничего!
- Да-а... сила... - в голосе Артамонова некоторая неловкость, но вместе с тем и восхищение чужой лов­костью.
- Сила, сила, - оживленно подтвердил Щепкин. - Я, как видишь, и на пенсии не скучаю. Твое здоровье!
Они пили легкое столовое вино и закусывали - Щеп­кин слегка, Артамонов со здоровым молодым аппетитом.
Официантка принесла горячую закуску.
- Это что?
- Грибочки в сметане, Толя.
- Надо же, игрушечные кастрюлечки!.. - умилился Артамонов.
- Ну давай рассказывай, как живешь.
- Нормально... У меня все хорошо, Алексей Про­копыч.
- Рад слышать. Вкусно?
- Ага.
- Ну, а как время проводишь?
- Да обыкновенно: встал, поел, завез парня в ясли - сам на работу. С работы забрал из яслей, дома - ужин, телевизор. Иногда к теще в гости, иногда к Гал­киной сестре. Пока погода стояла, каждое воскресенье возил своих то в парк, то за город... Зимой, конечно, не поездишь - днище сгниет. Ну что еще?.. В общем ниче­го, живем. - Начав бодро, Артамонов под конец как-то сник.
- Заскучал, - проницательно определил Щепкин.
Он проследил за взглядом, которым Артамонов про­водил кого-то в зале.
- Хороша цыпочка?
- Ага...- смутился Артамонов.- Хотя мою Галку если так одеть да подмазать, она тоже...
- Красивей! - подхватил Щепкин. - Галина пре­красная женщинаТолько совсем в другом роде: немного монашка, а?
- Немного есть, - добродушно согласился Арта­монов.
- А эта - для греха и радости... Ну да ладно, предла­гаю тост... Так вот: за тебя, замечательного парня...
- Ну уж... - застеснялся Артамонов.
- Именно замечательного! Начинал собирать маши­ну - кто-нибудь верил?
Артамонов помотал головой.
- То-то! А ты, можно сказать, из металлолома - игрушку! За твое мастерство, за смекалку, за упорство! За прошлые победы и за будущие!
Щепкин не глядя приподнял руку, и возле столика снова возникла официантка.
- Подавать горячее?
- Да, пожалуйста.
Та собирала на поднос освободившуюся посуду, про­фессионально улыбаясь Артамонову. Он простодушно, по-домашнему начал ей помогать.
- Не суетись, не на кухне, - остановил Щепкин. - Верно, Танечка?
- Верно, гость должен отдыхать.
И Артамонов почувствовал себя захмелевшим неоте­санным дурнем.
- Скажу тебе, Толя, одну вещь, только не обижайся.
- Да что вы!
- Ты знаешь мое отношение...
- Знаю, Алексей Прокопыч, - заверил Артамонов. - Вы мне с гаражом помогли и вообще всегда...
- Так вот. Серо существуешь, не взыщи за правду. Ты жизни не нюхал, какая она может быть! Помирать ста­нешь, что вспомнишь? Учился, женился, работал? А время-то идет, Толя. В жизни должен быть блеск, удо­вольствия, острые ощущения!
Артамонов был несколько растревожен искушающи­ми речами собеседника. От вина, музыки, пестроты впе­чатлений слегка кружилась голова. Но все это проходило еще краем сознания, задевая не слишком глубоко. Щеп­кин чувствовал, что пока достиг немногого.
- Ты себя, милый мой, не ценишь. Молодой, талан­тливый, красивый!
- Ну уж...
- Нет, просто диву даюсь! На корню сохнешь от скромности! Если сам не понимаешь, то послушай мне­ние опытного человека, со стороны видней. Ты силь­ный, обаятельный, рукам цены нет, трезвая голова на плечах. Да такой парень должен все иметь! А ты прозя­баешь. - Старик льстил напропалую и наблюдал за Ар­тамоновым, который хоть и краснел от комплиментов, но не забывал опустошать тарелку. Крепче надо было брать этого телка, круче. Щепкин изменил тон, фразы били резко:
- Не нашел ты себя в жизни, Артамонов, не нашел! Положа руку на сердце, справедливо?
Артамонов перестал жевать, задумался.
- Может, и справедливо...
- Ничего не ищешь, плывешь по течению. Наливай, чокнемся за то, чтобы жизнь твоя молодая в корне пере­менилась.
- Чокнуться можно.
- Думаешь, пустые нотации читаю? Нет, Толя, со­вершенно конкретно. В организации, про которую расска­зывал, есть вакансия. Предлагаю тебе. По совместитель­ству. Финансовая сторона дела и отчетность. Нужен абсо­лютно порядочный, верный человек.
- Почему я?.. Никогда ничем таким... - в смятении бормотал Артамонов.
- Позволь, каким "таким"?
- Галкиной сестры муж... он в молодости валютой баловался, ну и угодил, куда положено. Он, знаете, как зарекся? Хоть озолоти, говорит...
- Но он же имел, Толя! Он успел взять от жизни! А главное, случай другой. Неужели я бы стал заниматься чем опасным? Просто мозги зудят, закисать не дают. Тем и держусь. Нельзя закисать, Толя! Я тебе предлагаю пер­спективу.
- Алексей Прокопыч, не по мне это...
- Что, моральные соображения? Тогда ты совершен­но не понял! - Щепкин разыграл обиду.
- Да нет, Алексей Прокопыч... - смущенно лепетал Артамонов. - Я вообще, я не о вас... но как-то странно...
- Я надеялся, что тебе все ясно: вреда никому! А польза - и людям и себе большая. Через полгода "Волгу" купишь.
Артамонов даже отшатнулся. Иной хмель, крепче ал­когольного, ударил в голову. В тот момент казалось, что "Волга" - предел мечтаний для смертного.
- Полгода?.. - повторил он непослушным языком. Глаза его затуманились, и Щепкин - коварный змий - дал Артамонову насладиться радужными видениями.
Официантка убрала остатки ужина и принесла десерт.
Артамонов в два глотка осушил чашечку кофе, вылил в бокал остатки вина, потом набросился на минеральную воду. Он горел, как в лихорадке. Согласиться? Отказаться?
- Ты подумай, - безмятежно разрешил Щеп­кин. - Никто не торопит. - Он уже понял, что па­рень станет послушным исполнителем его воли. Так оно все и вышло...
Ресторан остался далеко позади. Машина сворачивает на грунтовую дорогу. Сосновая роща, за рощей - поле.
Щепкин опускает стекло со своей стороны и вдыхает деревенские ароматы. Впереди виден дубовый лес.
- Первый поворот направо, - говорит Щепкин и прикрывает глаза.
Машина тормозит у правления колхоза.
- Вот оно, наше гнездышко, - вздыхает Щепкин. - Как жалко разорять...
- Не расстраивайтесь, Алексей Прокопыч, - усмеха­ется Знаменский.
- Ни-ни-ни! - спохватывается тот.
И все, кроме шофера, уходят внутрь.
Шофер распахивает дверцы, проверяет ногой шины после ухабистой дороги и усаживается на лавочке с неиз­менной книжкой.
Во время очной ставки с Щепкиным председатель испытывает сложные чувства: он знает, что виноват, не пытается оправдываться, но вместе с чувством стыда испытывает и облегчение, освобождение от гнетущей тревоги.
- Вопрос к обоим: знаете ли вы друг друга? Если да, не было ли между вами вражды? Пожалуйста, товарищ Щепкин.
- Это председатель колхоза "Коммунар" Иван Тихоныч Никитин, - безмятежно сообщает Щепкин. - По-моему, отношения были дружеские. Человек он симпа­тичный и неглупый.
- Товарищ Никитин?
- Что?
- Знакомство? Отношения?
- Понятно, знаком. А любить не за что.
- При каких обстоятельствах вы познакомились?
Никитин открыл было рот, а слова с языка не идут.
- Пускай он... Соврет - поправлю.
Знаменский оборачивается к Щепкину:
- Прошу.
- Впервые мы встретились осенью восьмидесятого года. Я предложил создать в колхозе подсобное производ­ство. Для дополнительного финансирования хозяйства. Вскоре был заключен договор по стандартной форме: рекомендованный мной бригадир взялся организовать мастерскую по изготовлению художественной чеканки. Разумеется, с использованием труда колхозников в свободное время.
- Так? - спрашивает Пал Палыч Никитина.
- Фиктивную мастерскую!
- Что именно было фиктивным?
- Да все. Все! Кроме договора. - Никитин отвечает Знаменскому, но смотрит на Щепкина. Смотрит с откры­той злостью.
А Знаменский наблюдает за ним. Со старым авантю­ристом все ясно, и то, о чем он повествует, уже известно из допроса куда более подробно. Никитин же новый человек, которого еще предстоит понять и оценить.
- Ну конечно! Все фиктивное, кроме договора! - улыбается Никитину Щепкин.
- В двух словах поясните.
- Даже с определенным удовольствием. Когда приду­маешь что-то нестандартное, невольно гордишься. - Щепкин теперь обращается к ведущему протокол Орло­ву: долго смотреть в глаза Никитина - все же нагрузка для нервов. - Как-то утром меня осенило: создать совер­шенно мифическую мастерскую. Чтобы ни-че-го не вы­пускала. Одна вывеска. Готовые изделия в торговле взяли, по той же цене сдали, только ярлычки переклеили: "Изготовлено цехом народных промыслов". И ни "левака", ни пересортицы. Так сказать, в белых перчатках. Пятнад­цать процентов оборота шли в колхозную кассу.
- За счет чего создавались преступные доходы?
- Для художественных промыслов мы получали раз­ное дефицитное сырье. На него всегда были покупатели, которые не боялись переплатить.
- Количество рабочих? - осведомляется Орлов.
- В такие подробности я не вникал. - Щепкин дела­ет жест в сторону председателя, переадресовывая воп­рос к нему.
- На данный момент - сто пятьдесят человек, - от­рывисто говорит тот. - Две трети - "мертвые души". За них получали они... организаторы. Остальные - мои му­жики, которые ничего не делают. Зарплата по двести в месяц. И две старухи. Клеют этикетки.
- Я имел лишь скромную ренту, - невинно уточняет Щепкин. - За идею и мелкие консультации.
- Ты!.. - гневно выдыхает Никитин. - А к моим рукам копейки проклятой не прилипло!.. Зайдите в избу, увидите, - обращается он к Знаменскому.
- Размеры "скромной ренты" вам известны?
- Нет. Сколько себе, сколько кому - не знаю. - Никитин сверлит злым взглядом затылок Щепкина, лю­бующегося игрой солнца в листве. - Я им надавал дове­ренностей, гнилая башка!
- И чистых бланков с подписью! - доносится сме­шок от окна.
- И бланков... - сникает председатель. - Затянули в такое... в такую... - он не находит приличного слова.
- Товарищ следователь, маленький вопрос? По су­ществу, - подает голос Щепкин.
- Да?
- Иван Тихоныч, вас разве принуждали? Может быть, били? Или подвешивали за ноги? Я предложил - вы согласились. Прошу, чтобы это было в протоколе.
- В протоколе все будет, - заверяет Орлов.
- Согласился, - с болью произносит Никитин. - Почему? Со всех сторон - за горло! Сельхозтехника - взошло из-под нее, не взошло - гони наличные! Сельхозхимия посыпала от вредителей, заместо поля в пруд снесло - все равно плати! - Он накаляется. - И тут приехали в самый пиковый момент! Щепкин и еще один из района. Знали когда, спасатели!
- Фамилия человека из района? - уточняет Орлов.
- Лучков. Уже сидит за взятки. От тебя, говорит, требуется только вывеска и подпись... Начиналось-то с малого, с тридцати человек. Думал дыры залатать, закре­пить людей твердой зарплатой, чтоб не разбегались. А эта чертова мастерская пошла пухнуть, не удержишь!
- Одновременно рос доход колхоза, не правда ли? - считает нужным отметить Щепкин.
- Одновременно рос. Поставили новый коровник, электродойку... Эх! - сам себя обрывает председатель. - Разве я один? У соседей похуже творили!
- Похуже - это как? - интересуется Пал Палыч.
- Пожалуйста, не секрет. Горели на мясопоставке. Стакнулись с магазином, купили партию по продажной цене. С места не сходя, оформляют, что сдали в торговлю по заготовительной. Обратно то же мясо покупают, об­ратно сдают. А оно из подсобки не тронулось. Так четыре раза по кругу - и выполнили поставки. Без единого жи­вого килограмма! Когда это дело обмывали, говорят, тост был. За новую породу скота - "чичиковскую"...
Щепкин слушает с довольной улыбкой: плутуют люди, обходят закон - приятно.
- Фиктивное мясо - это безобразие! - заявляет он. - Иван Тихоныч глубоко прав, его мастерская все-таки...
- Нет! - отрекается Никитин от защиты. - Чужой виной не оправдаешься!
Знаменский прохаживается по комнате, останавлива­ется около Орлова.
- Ну что?
- Суть ясна, Пал Палыч.
- Тогда следующий вопрос. Артамонов вам известен, товарищ Никитин?
- Понятно, известен.
- Чем он здесь занимался?
- Вел филькину отчетность. Выдавал жалованье му­жикам. В общем, и бухгалтер и кассир.
- Когда он был здесь последний раз?
- В тот самый день...
- С какой целью?
- Как обычно: снял в банке деньги с нашего счета, часть завез моим работничкам. Остальное поехало дальше.
- Расшифруйте, пожалуйста, "остальное".
- Оформлено было якобы оплата сырья, транспорта. Ну и то, что причиталось на "мертвых душ".
- Вы лично видели тогда Артамонова, разговаривали?
Теперь и Никитин пристально смотрит в окно.
- Да, разговаривали... - в тоне его проскальзывает покаянная нотка. - Вон там встретились, возле старой баньки...
...Артамонов с неизменным чемоданчиком подошел к покосившейся баньке, около которой штабелем были составлены ящики с надписью "Не бросать!". В глубине за длинным столом под ярким торшером сидела старуха в очках. Хотя на дворе был ясный день, без искусственного освещения здесь было темновато.
По левую и правую руку от старухи размещались ящики с чеканкой. На столе - орудия производства: клей, коробка с этикетками, тряпки, скребки на деревянных ручках.
Скребком она сдирала прежние торговые ярлыки - раздавалось неприятное взвизгивание металла о металл, - затем отработанным движением наклеивала на то же место другие, из коробки, и перекладывала в левый ящик готовую продукцию "народного промысла".
- Здорово, бабуся! Как производительность труда?
- Дурацкое дело нехитрое, - проворчала бабка.
- А что на сегодняшний день имеется?
Старуха повернула к себе лицевую сторону пластины.
- Кажись, елка... не, кажись, девка с коромыслом... Будешь брать?
- Для коллекции.
Артамонов вынул из левого ящика "девку с коромыс­лом", отлепил еще не присохший ярлычок и нашлепнул на очередную очищенную бабкой чеканку. Ему забавно было поучаствовать в "производственном процессе".
Стоя в проеме двери, наблюдал за ним Никитин. Заметив его, Артамонов смутился, стер тряпкой клей с пальцев.
- Добрый день, Иван Тихоныч.
- Здравствуй. До шоссе подбросишь?
- С удовольствием.
Подобрав газету, он завернул чеканку, перевязал крест-накрест грубой веревкой. Председатель был не в духе, и Артамонов, стараясь держаться непринужденно, сказал:
- Дела идут, контора клеит? - Никитин не отозвал­ся. - До свидания, бабуся!
Оба шли по улице. Щеголеватый Артамонов и предсе­датель в потрепанном черном пиджаке с двумя орденами Красной Звезды.
- Неважное настроение? - спросил Артамонов.
- А чему прикажешь радоваться? - неохотно ото­звался председатель.
- Природа, погода. Коровы мычат. Как в детстве.
- Мычат, потому что доить давно пора, - охладил его председатель.
- Все равно, Иван Тихоныч, у вас тут рай! В городе меня тоже настроение заедает, хоть вой. А тут как-то даже забываюсь...
- Вон там тоже рай, - едко бросил Никитин, указы­вая на троих мужчин, расположившихся в палисаднике за выпивкой. - Празднуют твою получку!
Завидя Артамонова, от троицы отделился дородный мужик лет пятидесяти и, пошатываясь, пошел навстречу с блаженной улыбкой:
- Благодетелям... почтение! - Он поклонился в пояс.
- Шел бы ты, Тимофей! - морщась, посоветовал председатель.
- Нет, желаю... - Мужик снова отвесил поклон, теперь уже персонально Артамонову. - Манна ты наша небесная! Кормилец и поилец!.. Ручку пожалуй...
Артамонов поспешно убрал руку за спину.
- Брезгуешь?.. - Мужик впал в скорую пьяную оби­ду. - Не уважаешь? А я, может, член партии!.. Я брига­дир, если хочешь!.. А ты кто?
- Тимофей! - гаркнул председатель.
Тимофей длинно сплюнул и вернулся к собутыль­никам.
- Лучший полевод был! - сказал председатель. - А теперь - вот. На работу уже шиш - не дозовешься!
Артамонов сорвал лопух и стер плевок, который уго­дил на чемодан как раз под ручкой. Лопух пыльный, по коже и блестящим замкам размазалась грязь. Артамонов вынул платок и под горький, отрывистый говор предсе­дателя машинально тер и тер чемодан.
Потом они двинулись дальше. Выходка пьяного так покоробила Никитина, что он помолчал-помолчал и сно­ва не выдержал:
- Рай! Простор!.. Деревня - это тебе не цветочки-грибочки. Это люди. Скот. Поля. Хлеб насущный! Ты поля­ми ехал - много работают? От дурных денег все пошло вразнос!
- Ну что вы, Иван Тихоныч... а клуб почти по­строили...
- Что клуб, что клуб?! Вчера агроном уехал. Разлагай­тесь, говорит, без меня к чертовой бабушке! Этой весной пять изб заколотили. Пропадает деревня!
Они остановились у "Волги", Артамонов бросил внутрь чемодан и сверток из баньки.
- Что ж теперь делать? - растерянно произнес он. - Закрыть лавочку?
- Теперь закроешь! Я попробовал, а мне говорят - во! - Никитин сложил из пальцев решетку. - Твои хозя­ева. Удивляешься?
Послышался женский крик:
- Тихоныч! Тихоныч!
- Здесь я! - гаркнул Никитин.
Подбежала запыхавшаяся женщина:
- Опять электричества нет, дойка стала!
- А движок на что?
Женщина в отчаянии подняла сжатые кулаки.
- Василий-механик пьяный! Запорол движок!
- А-ах он... - председатель сглотнул яростное руга­тельство. - Бей в набат! Всех баб на ферму - бегом! Доить вручную!
Женщина опрометью бросилась обратно.
Разноголосо, надрывно мычали коровы, и председа­тель слушал с искаженным лицом.
- Иван Тихоныч, я попробую движок?.. - предло­жил Артамонов. - Может, помогу?
Никитин смерил его презрительным взглядом: ты? городской пижон и белоручка? составитель фальшивых бумажек? ты мне починишь движок?!
- Спасибо уж, помогли: и клуб и коровник по после­днему слову... А вот сейчас перегорит молоко - и пропа­ло стадо, хоть под нож пускай!
Откуда ему знать, что никакой движок не проблема для мастеровитого Артамонова! А тот, пристыженный, растерянный, не решился настаивать.
Заученными, но странными движениями председа­тель вытряхнул из пачки папиросу и закусил зубами мундштук. И впервые по-настоящему видны его руки - мертвые кисти в черных перчатках. Протезы.
- Знал бы заранее, - сказал Никитин, прикуривая и близко глядя в глаза Артамонова, - на версту бы не подпустил! Поставил бы на горке пулемет против всей вашей породы - и до последнего патрона! До последне­го!.. Жив только верой и надеждой: авось всякую по­гань - с корнем! А коли нет, то сел бы в твой краси­вый автомобильчик, закрыл глаза и не стал сворачивать. Мочи нет, понимаешь?! Все сворачивать... везде свора­чивать...
Донесся звук набата - резкие тревожные удары по металлическому диску, подвешенному на столбе. Опусто­шенный своей вспышкой, председатель сделал "кругом" и, сутулясь, пошел назад.
Артамонов долго смотрел вслед. Потом оглянулся и увидел окружающее иначе, чем прежде. Неблагополучи­ем веяло вокруг. Слепо таращилась из-за поваленного забора нежилая изба. А поодаль еще одна была забита свежими досками...
Артамонов приблизился к покинутому жилищу и ис­пытующе, словно стараясь что-то до конца понять, заг­лянул через забор в пустой двор...
Наваждение рассеял автомобильный гудок. Грузовик с полным кузовом новых ящиков для старухи в баньке давал понять, что легковушка мешает проехать.
Артамонов возвратился к "Волге" и подал назад, ос­вобождая путь грузовику.
А затем рванул с места и покатил, покатил, не разби­рая дороги...

X X X

У невысокого забора, ограждающего территорию дет­ского сада, стоят по одну сторону Игорек Артамонов, по другую - Снежкова. Перегнувшись через штакетник, она умиленно гладит ребенка по голове.
- Золотко ты мое! Узнал тетю Тасю, миленький! А у меня конфетки есть, твои любимые! - Снежкова протя­гивает мальчику пакетик. - Большой-то какой стал... Вкусно, да? Надо же - узнал! Я думала, забыл уже... А папу ты помнишь!?
- Папа уехал.
- А помнишь, как ко мне ездили? Ягодки в палисад­нике собирал, помнишь? Я, бывало, жду, пирогов напе­ку и с луком, и с капустой. Папа с луком любил... А у соседки курочки, помнишь? Цып-цып-цып... Беленькие... Игорек, а мама замуж не вышла?
- Не знаю, - затрудняется мальчик.
- Ну... новый папа к вам не ходит?
- Не-ет.
- Это хорошо. Неродной - он и есть неродной... А ты рад, что я пришла?
- Ага.
- Я к тебе еще приду. Чего тебе принести, Игоречек?
- Машинку принеси.
- А и правда! Ты все, бывало, в машинки играл... Как тебе приехать, я половики скатывала, чтобы не цепля­лись под колесами...
Заворковавшись, Снежкова замечает Артамонову, только когда та приближается уже вплотную и кладет сыну руку на плечо.
- Мамочка, это тетя Тася!
- Я поняла, - ровным тоном отзывается Артамоно­ва. - Конфеты отдай тете обратно. - Мальчик нехотя повинуется. - И иди побегай.
Тот, оглядываясь, отходит. Снежкова потерянно смот­рит вслед, сжимая пакет с конфетами.
- Мой сын не нуждается в ваших подачках. И не смейте больше здесь появляться, - голос Артамоновой напряжен, но спокоен.
- Съем я его, что ли... - сдавленно бормочет Снеж­кова.
- Хватит того горя, которое вы причинили нашей семье. При всей неловкости и виноватости, какие неиз­бежно испытывает любовница при столкновении с за­конной женой, Снежкова не может смолчать.
- Не я, так другая была бы... При счастливой жизни от жены не бегут...
- А в той своей, вольной жизни... - помолчав, гово­рит Артамонова, - где была "Волга", вы и все остальное... там Толя был счастлив?
Прямота и серьезность вопроса заставляют Снежкову, может быть, впервые трезво взглянуть на прошлое и ответить искренне.
- Наверное, нет... - поникая, отвечает она. - Все за чем-то он гнался... хотел чего-то... а радости не полу­чалось... Какое уж счастье... - кончает Снежкова на полушепоте и кидает в сумку злосчастные конфеты. - Пойду я...
Она идет вдоль ограды и вдруг слышит:
- Теть Тась!
- Игоречек, к маме беги, - трясет Снежкова голо­вой. - К маме. Ты маму любишь?
- Люблю.
- Вот так ей и скажи, - моргает Снежкова мокрыми ресницами. - Как скажешь?
- Мамочка, я тебя люблю.
- Правильно, Игоречек... Беги.


2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского

Ольга Лаврова, Александр Лавров. Он где-то здесь